Я глухо зарычала, но Милли не услышала этого, потому что где-то на улице от ветра уныло скрипела старая калитка.
— Какая же ты дура… как, по-твоему, кто тебя отправил сюда? По чему приказу тебя держат в заточении?
Сердце болезненно сдавило.
Пожалуйста, не надо…
— Это Шейн тебя сюда отправил, — не скрывая торжества продолжала она, — осознал свою ошибку, понял, что зря марался, и чтобы загладить вину перед любимой женой, решил от тебя избавиться.
Как тогда, в замке Родери…
Тьма внутри меня клубилась все сильнее, скручивалась бешеными вихрями, с каждым мигом все сильнее сминая остатки самообладания.
Он снова предал меня!
Снова отдал им!
— У них все наладится, а ты сдохнешь здесь. В этой землянке. Голодная, грязная, одинокая. Никому не нужная! — Милли так звонко засмеялась, будто только что выдала свою самую смешную шутку, — по-моему, достойная расплата за то, что посмела сунуться к чужому мужчине.
Неправда. Это был мой мужчина. Тот, кого определила мне судьба. Тот, с кем я должна была прожить долгую и счастливую жизнь. Тот, кто должен был спасти меня из лап коварной мачехи.
Но вместо этого он дважды предал меня, каждый раз обрекая на муки.
С новой силой вскипела ненависть, подпитывая беснующийся ведьмовской дар.
Мили продолжала смеяться, не понимая, что последние крупицы моего терпения рассыпались впрах.
Все…
— Твой смех раздражает.
Она замерла с нелепо распахнутым ртом. Потом рявкнула:
— Что ты сказала, мерзавка?
— Я не собираюсь повторять дважды.
Ее лицо, покрытое мелкими рытвинками оспы, перекосилось от злобы:
— Ты знаешь, что я с тобой сейчас сделаю?
— Ничего.
Ее глаза широко распахнулись, а я равнодушно повторила:
— Ничего ты со мной не сделаешь. Потому что ты – ничтожество.
Она покрылась багровыми пятнами:
— Да я сейчас с тебя шкуру спущу.
— Попробуй.
Милли замахнулась, чтобы отвесить оплеуху, но я перехватила ее руку. Тогда она ударилась ведьмовством.
Ее жалкие потуги скатывались с меня как с гуся вода.
— Ты…ты… — она начала задыхаться и в некогда наглых глазах, проступило сначала понимание, потом ужас.
— Я.
И я ударила в ответ, выпуская черные щупальца силы. Вырвавшись на волю, она захлестнула меня с головой, смела все сомнения, страхи и сожаления.
Я откинула Милли к стене. Потом силой воли подхватила и снова швырнула, так что от удара содрогнулся весь дом.
Еще раз и еще.
Она даже не могла кричать, только хрипела не в силах ничего мне противопоставить.
Я вышвырнула ее на улицу, попутно сорвав дверь с петель. Несколько раз перекувырнувшись и проскользив по талому снегу, Милли растянулась на земле.
— Помоги, — сипела она, пытаясь уползти от меня, — помогите.
Я надвигалась на нее, с диким удовольствием причиняя боль. Била не жалея.
— Эй! Ты чего творишь! — раздался грубый мужской голос.
А вот и мой тюремщик объявился. Дошло, наконец, что что-то не в порядке.
В его руке был охотничий нож, на небритой морде – зверское выражение.
Я ударила и его. А потом, глядя в глаза, заставила вонзить этот самый нож самому себе в ногу. Мужик взвыл и упал, а я снова вернулась к Милли, которая успела отползти на пяток метров.
— Не тронь, меня. Не тронь! — сквозь слезы хрипела она.
Но мне было плевать. Жалости я больше не испытывала. Она умерла вместе с прошлой Мейлин.
Вокруг нас метались черные вихри. Мои. Но практически не подвластные мне.
Они ломали деревья, попадавшиеся на пути, срывали старую черепицу с избушки, служившей все эти дни стылой тюрьмой, жадно облизываясь, подбирались к рыдающей Милли.
Развернувшись на спину, она пятилась ползком, помогая себе локтями и пятками:
— Ты чудовище! Чудовище!
И ей невдомек было, что чудовищем меня сделали они.
Каждый из них отламывал от меня по чуть-чуть пока совсем ничего не осталось.
Сначала исчезла Мейлин.
Теперь угасала Линн.
А я не сопротивлялась, не пыталась бороться с очередным несправедливым поворотом судьбы, потому что устала и ни в чем больше не видела смысла.
Есть во мне ведьмовские силы? Значит буду ведьмой! Буду творить такие черные дела, что сама ночь перед ними потускнеет! Буду причинять боль. Много боли. До тех пор, пока моя собственная не угаснет и не сотрется в водовороте воспоминаний. Или пока чья-то стрела не пробьёт измученное сердце.
— Оставь меня в покое! — голосила Милли, когда я подходила все ближе и ближе. Смотрела на нее, как голодная щука на малька, и не испытывала никаких угрызений совести.
Что-то сломалось во мне. Что-то очень важное. То, без чего никак нельзя.
Я просто убрала весь воздух вокруг нее и смотрела, как она синеет, пытаясь сделать хоть маленький вдох.
А потом ушла, оставив после себя раскуроченную поляну, домушку с проваленной крышей и два бестолково замерших тела.
Единственна тропа уводила между густых елей, и я даже подумала, что оказалась в глухом лесу, но не тут-то было. Первый же поворот вывел меня к каменистому обрыву.
Оказывается, похитители прятали меня в лесной чащобе, а в горах, и я понятия не имела, как отсюда выбираться.
Обрыв казался непреодолимым, и тропа, по которой я до этого шла, превращалась чуть ли не в отвесный выступ, жмущийся к стене.
Не пройду…
Да и плевать…