— Привет, — тихо сказал он, а я только кивнула, потому что во рту пересохло и язык прилип к небу, —Мейлин.
Услышав свое прежнее имя, я будто пришла в себя. Выкатилась из-под его руки, отошла от койки и будничным тоном поинтересовалась:
— Как ты себя чувствуешь?
— Так словно меня били палками. В себя пришел, но встать пока не могу – сил нет.
— Дракон?
— Спит. Просто спит. Ему пришлось несладко.
— Угу, — обронила я и, отвернувшись от него, принялась натягивать платье.
— Мей…
В груди екнуло:
— Нет. Шейн.
— Я еще ничего не сказал.
— Просто нет и все. Чтобы это ни было.
— Я просто хотел извиниться, — глухо произнес он, — и поблагодарить.
— Угу, — снова сказала я, торопливо переплетая растрепавшуюся за ночь косу.
Рядом с ним было тяжело дышать. Сердце щемило от непередаваемой тоски, а еще метка эта дурацкая так сильно зудела, требуя подойти к дракону, что я еле держалась.
Надо срочно уходить, уезжать как можно дальше и уже там приводить себя и свои мысли в порядок.
Малодушно радуясь тому, что Шейн пока был не в состоянии самостоятельно выбраться из койки, я собирала свои скудные пожитки, без разбора закидывая их небольшую холщовую сумку.
— Мей…
Я замерла, прикрыв глаза. Рана в душе пульсировала все сильнее.
— Что мне сделать, чтобы ты меня простила? Я наделал много ошибок, вел себя как полный болван, не замечал того, что творилось у меня под носом, но я никогда не отдавал тебя им.
— Я знаю.
Я и правда это знала. Растеряв свои силы, Барнетта стала более покладистой, и под давлением все-таки призналась, что ни в тот, ни в это раз Шейн не был причастен к моему похищению. Они специально заставляли меня так думать, чтобы моя ненависть к дракону становилась сильнее день ото дня.
— Но ты все равно не простишь?
— Может, когда-нибудь… Со временем…Но это не точно.
Шейн криво усмехнулся:
— Справедливо. Но…я не отступлю…
— Ты с койки то встать не можешь, — бессовестно напомнила я и, подхватив сумку, направилась к дверям, — не отступит он…
Однако на пороге я все-таки не выдержала и обернулась:
— Ты спрашивал, что тебе сделать, чтобы я дала тебе шанс? Поправься, восстанови крылья дракона и прилетай. Сам.
— Куда? Где тебя найти?
— Сам. Все сам, — сказала я и ушла.
В след мне раздался его крик:
— Мейлин!
Но я не обернулась и упрямо шагала прочь и, встретив спешившего навстречу Арона, сообщила:
— Он пришел в себя. Моя миссия выполнена. Я ухожу.
До морской тюрьмы было несколько недель пути, и отправлялись туда только специальные экипажи, обвешенные защитными амулетами, способными уберечь от водных духов, которые еще на подходе пытались утащить зазевавшихся путников в пучину.
Экипаж, который должен был отвести Барнетту в место ее заключения, на подъезде к столице свалился в колею у обочины. От удара погнулось колесо, пошла трещина по корпусу и главный амулет, подпитывающий все остальные, раскололся на две части.
Пришлось столичным магам делать его заново, а времени это занимало немало. Нужно было привезти из шахт новый кристалл, достаточно большой для того, чтобы вместить в себя запас защитной магии. Надо было напитать его этой магией, сделать подходящую оправу, которая бы усиливала и направляла потоки. Приделать все это на экипаж и согласовать с остальными амулетами.
Долгая работа, кропотливая, ведь каждый оберег имел свой характер и порой вел себя непредсказуемо и капризно.
Все это время Барнетта провела в темнице на пятом уровне. Лишившись сил, она стала стремительно угасать и злости, которая бурлила в душе бывшей ведьмы, было недостаточно, чтобы держать ее на плаву.
Порой она рыдала навзрыд и спрашивала, почему этот мир так несправедлив к ней. Иногда наоборот кричала, что вернет себе силы и тогда все обидчики получат по заслугам. Она чувствовала себя старой, несчастной и совершенно ненужной. Именно так.
После того, как дело было закрыто и приговор оглашен, к ней потеряли интерес. Она будто бы стала невидимой, до которой никому не было дела. Никто не навещал еще, никто с ней не разговаривал. Прекратились визиты дознавателей, а вместе с ними и допросы. Угрюмый стражник приносил еду один раз в день, молча просовывал ее в узкую прорезь под дверью и так же молча уходил.
Сначала Барнетта кричала на него, угрожала, обещая наслать сонную хворь или черное проклятье. Потом смеялась, называя тупым бараном, который только и может, что таскать миски для заключенных. Потом умоляла просто поговорить с ней, назвать по имени, рассказать, что творилось наверху.
Одиночество и собственное бессилие убивали.
Барнетта и предположить не могла, что когда-нибудь будет так страстно желать выйти на свежий воздух и вдохнуть полной грудью. Будет мечтать вернуться в Родери, где ее почитали, как божество. Но больше всего она тосковала по собственным силам, потому что там, где раньше пульсировала жадная ведьминская мощь, теперь зияла мучительная пустота.