Все трое радостно улыбаются. Последние дни выдались настолько чудесными и расслабленными, что мое тело реагирует раньше, чем мозг. Внутри меня вспыхивает трепещущее пламя, страшное волнение и трудно контролируемое желание броситься к этим дверям. Сколько себя помню, столько и мечтала попасть в этот музей. В нем собраны произведения всех художественных школ и направлений страны. Творения импрессионистов. Шедевры Золотого века. Там хранится самая большая коллекция работ эпохи «Нового курса». «Нового курса»! Того чрезвычайного периода, когда президент Рузвельт ввел государственное финансирование, чтобы попытаться решить проблему бедности, порожденную кризисом 1929 года, и при этом не забыл о художниках. А они, получив возможность продолжить свою работу и вложив душу и страсть, создали настоящие чудеса.
Это СААМ[38].
Чертов СААМ.
Мое волнение взлетает на такую высоту и обрушивается с такой силой, что мне следовало предвидеть: реальность нагрянет следом и с удвоенным рвением.
Я разрушила последнюю доску моста.
Для меня нет никакого смысла входить туда.
Но как же мне об этом сказать? Как выйти из?..
Пальцы Эшера легонько сжимают мои, и в голове раздается негромкий «чпок!», вырывающий меня из этой замкнутой петли.
– Просто посмотреть – не так страшно, а? – тихонько говорит он.
Концентрируюсь на нем, на этих невероятных ярко-синих глазах.
Вздыхаю.
Волна отвращения и вины неохотно отступает, потому что это правда: просто посмотреть – не так уж и страшно. Чувствую себя так, будто сначала меня привязали к дыбе, а потом принялись щекотать пятки перышком, но…
Соглашаюсь.
Все еще за руку с Эшером, крепко сжимающим мои пальцы, мы входим в Смитсоновский музей американского искусства.
Это – будто прикосновение к химере, к несбыточной мечте.
Интерьеры музея не поражают ни декором, ни архитектурными изысками. Обширные пространства создают ощущение некоторой пустоты: гладкие стены спокойных тонов и мраморные полы. Но самое главное здесь – это то, что висит на стенах или стоит на освещенных пьедесталах. Именно от этого у меня свербит в пальцах, а в голове одна за другой лампочками вспыхивают идеи.
Бабушки обращаются ко мне как к эксперту, засыпая вопросами, и какое-то время я теряюсь, пока не вспоминаю, что и в самом деле им являюсь. Ведь из нашей четверки только я разбираюсь в искусстве. Только я изучала его всю свою жизнь, как одержимая. Так что начинаю давать пояснения, сквозь зубы, словно стремлюсь спасти хотя бы частичку себя, чтобы иметь шанс выйти из этого музея живой. И все же, продвигаясь от полотна к полотну, я постепенно понимаю, что это уже невозможно. Моя связь с картинами и красками – не какой-нибудь мелкий зверек, которого можно приручить. Это часть меня самой, как, например, рефлекторное выделение слюны при виде шоколада.
А сейчас я чувствую себя как при передозе после долгого воздержания. Душа моя поет во всю мощь, опьянев от счастья, от того, что видит вокруг, от того, что получает, от удивленных возгласов Эшера, бабушки и Атланты, когда я пускаюсь в объяснения о том, что стоит за тем или иным полотном, и они вдруг начинают видеть его по-настоящему.
Одна картина особенно привлекает мое внимание: перестаю дышать, улыбаюсь и тут же подзываю Эшера.
– Позволь представить тебе «Гранд-каньон, Йеллоустон» Томаса Морана. – Поджимаю губы, когда до него наконец доходит, на что смотрят его глаза. – А ты знал, что Йеллоустон получил статус национального парка благодаря этому художнику и этой картине?
– Когда я в следующий раз выставлю себя на посмешище, дай мне знать.
– Ни в коем случае. Твоя попытка рассказать мне об одном из моих самых любимых художников добавила тебе очков в моих глазах.
Губы его растягиваются в улыбке, появляются знаменитые ямочки, и сердце мое тает. Эшер наклоняется меня поцеловать – легкое касание губами.
– Окей, по крайней мере, моя наступательная стратегия принесла плоды.
На секунду просовываю руки под его футболку, чтобы коснуться твердых и таких соблазнительных кубиков пресса.
– Моя тоже.
Как бы я хотела остаться с ним наедине в этом музее, за закрытыми дверями, чтобы воплотить все фантазии, что клубятся в эту минуту у меня в голове. Если для него трахнуть меня в «Метлайфе» оказалось мечтой, которую мы претворили в жизнь, то для меня, например, заняться тем же самым на полу в СААМе, прямо перед этой картиной, стало бы офигительно поэтичным.
Очень сомневаюсь, что дирекция и сотрудники музея посмотрят на это дело под тем же ракурсом, и я их понимаю. Не всех же осеняют гениальные идеи.
Эшер бросает на меня взгляд и с сожалением прикрывает глаза.
– Не надо так на меня смотреть. У тебя на лице написано, о чем ты думаешь.
– Ой, что-то я сомневаюсь. Не существует выражения лица, способного передать, что бы мне хотелось с тобой сделать.
Из его горла вырывается сдавленный звук, и он дергает вниз футболку, надеясь прикрыть молнию джинсов. Знание о том, что у него стоит, мне тоже не помогает.