Отключаюсь и начинаю лихорадочно думать, что же мне теперь делать. Однако времени на это у меня практически нет, потому что стоит мне развернуться к кемперу, как я встречаюсь взглядом с Джойс.
В безупречно белой ночнушке, прижав руку к сердцу, она смотрит на меня с верхней ступеньки «Литтл-Хазард». И на ее лице написано полнейшее отчаяние.
Как?..
Вот дерьмо.
Открытые окна.
Осознание того, что что-то пошло не так, появляется раньше, чем я окончательно просыпаюсь. Из-за невнятных реплик разговора. Тот самый случай, когда интонации людей гораздо важнее их слов. Внутри моей черепной коробки будто орудует рабочий с ударной дрелью, приступивший к ремонту. Сдерживая стон, сползаю с постели, но чувствую, что мне лучше поторопиться.
Спотыкаюсь на лестнице и чуть не падаю мордой вниз. Одной рукой схватившись за столешницу, а другой – за голову, оцениваю ситуацию. Атланта спешит к выходу с другого конца коридорчика, она точно так же, как и я, хочет узнать, что же, собственно, случилось. Для меня сокрушенные лица Эшера и бабушки – удар под дых.
Кидаюсь к бабушке, быстро окидывая ее взглядом с головы до ног. Цвет ее кожи со вчерашнего дня не изменился, но…
– Бабуля, что?.. – Протягиваю к ней руки, но она отстраняется.
Вернее сказать, она даже отшатывается от меня, словно не хочет, чтобы я ее касалась.
Моя-то бабушка.
Господи, если бы не это треклятое похмелье. Не могу соображать с обычной скоростью.
– Что здесь происходит? – В поисках ответа поворачиваюсь к Эшеру. Тут до меня доходит, что он по-прежнему без футболки, то есть в том виде, в котором ложился спать, а дверь кемпера за его спиной открыта. – Что-то случилось?
Эшер опускает взгляд и крепко сжимает телефон.
– Ради всего святого, говорите уже, хоть кто-то, – требует Атланта, грохая тростью по полу.
Мои голые ноги чувствуют вибрацию.
Наконец бабушка открывает рот.
– Эшер принял вызов с моего телефона. Звонили из департамента по работе с абитуриентами Калифорнийского университета. – Глаза ее, сверлившие до этого момента стенку, обращаются ко мне, да так неожиданно, что я теряю способность дышать. Тело самовольно избавляется от воздуха в легких, выдавая меня с головой. – Мне кажется, тебе есть что нам рассказать, юная леди.
Легкие протестуют, предают меня: не знаю, по какой причине, но то самое непроизвольное движение, обеспечивающее вдох, не работает. Я заглохла. Совсем.
Этого не…
Не может быть.
Я давно сдалась. Все кончено.
Она не должна была ни о чем узнать.
Эшер, испуганный, делает шаг ко мне.
– Лювия.
Внезапно воздух прорывается в грудь. Страшно радуюсь тому, что стою возле стола, иначе я бы точно осела на пол: слабость в коленях у меня такая, что ноги не держат.
– Я… – «Скажи что-нибудь, скажи что-нибудь. Может, она не все еще знает». – Это по поводу… прошлогоднего заявления? Они что, передумали?
Эшер закрывает глаза, я не понимаю причины, но сейчас не это главное. Бабушка сжимает губы в тонкую-претонкую линию.
– Дело не в этом, и ты это знаешь.
– Хорошо, почему бы нам тогда не сесть и не поговорить спокойно? – предлагает Атланта. – Эшер, закрывай дверь.
– Нет! – кричу я, не успев подумать.
Все смотрят на меня, но я… Нет-нет. Если закроют дверь, то я просто задохнусь. Мне и так не хватает здесь воздуха. И никто не садится, даже не шевелится. Как будто все чего-то ждут… Чтобы я что-то сказала.
Но чего они от меня хотят, что я должна сказать?
Почему позвонили бабушке? Я что, указала ее номер?
И с каких это пор университеты так гоняются за абитуриенткой, что готовы горы свернуть, лишь бы она оформила свое гребаное поступление?
– Но я просто не знаю, в чем дело, серьезно.
В глазах бабушки что-то мелькает. Разочарование?
– Дорогая, очень прошу: перестань врать.
Врать.
Она сказала «врать».
Немного, самая капелька кислорода, который здесь был, испаряется, улетучивается, и в груди у меня вспыхивает пожар. Невыносимый жар, и он требует выхода, он заставляет меня открыть рот и…
– Это я-то вру? – вырывается из меня. И я направляю эти слова, как снаряд, на бабушку, чтобы они попали прямо в нее… чтобы она их поняла. Замечаю, как она недоверчиво моргает глазами. Охвативший ее ступор. – Это я-то – врунья?
Атланта и Эшер, разумеется, ошарашены, они ничего не понимают.
Бабушка судорожно цепляется руками за свою рубашку, собирая пальцами ткань.
– Так, значит, ты знаешь? – О господи, ее голос… Он сделался таким тоненьким…
Как бы мне хотелось заглотить обратно только что вылетевшие слова, отреагировать как-то иначе или, еще лучше, оказаться рядом с ее телефоном и перехватить этот звонок. Но ничего этого я не могу.
А еще… не знаю. Огромная усталость, которая накопилась, которую я все это время носила с собой, как будто разом обрушивается на мою голову, и на этот раз – с новой силой, потому что теперь я сказала об этом, теперь вершина этого айсберга всплыла на поверхность и я ее как будто признала. Словно до сих пор все, что было лишь дымкой, сквозь которую я могла хоть и с трудом, но пройти, внезапно отвердело, став бетонной стеной.
Какая-то часть меня хотела, чтобы это произошло, и вот оно случилось.
И это дерьмо.