– Спасибо вам, что приютили, Даночка! – тотчас вскочила и Лара. Она потянулась и порывисто поцеловала Дану в щеку. – Ежели б не вы, мне, наверное, пришлось ночевать на берегу, в лодочном сарае. И не думайте, я вовсе не считаю вас меркантильной… я это сгоряча сказала. У меня никогда не было ни сестер, ни подруг. Была Галка – но какая из нее подруга? Потому я очень дорожу вами, Даночка. Я для вас что хотите сделаю!
– Пустое… – Взгляд Даны, холодный, как у Снежной Королевы, чуточку потеплел. – Оставайтесь сколько угодно, Лариса. Я рада, что вам понравился дом.
Забавно, но Дана в самом деле смутилась. Лара же, закрыв за нею, прислушалась к себе и поняла, что она совершенно спокойна. «Что хотите сделаю». Нельзя давать подобных обещаний, и Лара бы этого ни за что не сказала, если бы знала, что Дана ничего не попросит. Она само благородство эта Дана – конечно, не попросит.
Хотя Лара и впрямь была безмерно благодарна ей – и за кров, и даже за этот разговор, против воли заставивший ее задуматься.
* * *
Несмотря на поздний час, Лара настежь отворила окно, дабы выветрить из комнаты папиросный дым. Сама с удовольствием вдохнула свежий ночной воздух – и только сейчас поняла, что окна ее смотрят аккурат на «Ласточку».
Забавно. Прошлой ночью она заливалась слезами, с тоской смотрела на усадьбу и знать не знала, что будущую ночь проведет уже здесь. Спохватившись, Лара рукою нырнула в карман юбки – за медальоном. Вот оно, ее сокровище. Ворон в свете луны был особенно хорош – это он принес ей удачу, несомненно.
Убрав медальон, Лара снова нашла глазами свой старый дом. Интересно, тоскует ли по ней матушка хоть немного? Да нет, если и тоскует, то напоказ – а в глубине души рада, что, наконец, избавилась от лишнего рта.
А вот Дмитрий Михайлович наверняка тоскует. Жаль, что Джейкоб не позволил дождаться, пока он придет в себя. Не позволил даже записки оставить, все торопился.
Лара хотела, чтобы господин Рахманов приехал сюда, за ней. Очень хотела. И, жадно выискивая глазами то самое окно – его окно – беззвучно звала.
– Приходи за мной…
В усадьбе господ Ордынцевых Лара проснулась куда раньше обычного. Всю ночь ворочалась и не могла успокоиться, а когда, наконец, забылась – ей снова приснился пожар, из которого ее спасла женщина с крепкими и сильными руками.
Лара опять не сумела разглядеть ее лицо.
Хотя, казалось, как никогда была близка к этому. Всего лишь поднять голову, всего лишь заглянуть в глаза…
Отчего-то Лара надеялась, что сей навязчивый сон оставит ее, как только она вырвется из-под тиранической опеки мамы-Юли. Но нет. Ничего не изменилось… и едва ли изменится.
После Лара долго глядела в окно на «Ласточку» и ей-богу едва удержалась, чтобы тотчас, без промедлений, бежать туда, домой. Покаяться во всем перед матушкой и надеяться, что она не станет наказывать ее слишком строго.
В конце концов, дом это дом. Дома все привычно, знакомо и есть хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне. А то, что затеяла Лара, было безумством чистой воды! Сегодня она поняла это особенно четко.
Но потом взгляд ее упал на медальон с ласточкой, оставленный на ночь на прикроватном столике. Лара взяла его в руки, привычно спрятала в карман юбки и… решила повременить с возвращением хотя бы несколько дней.
А покамест найти перо и бумагу, дабы написать матушке обстоятельное письмо с запоздалой просьбой позволить ей погостить у Ордынцевых.
* * *
Дом еще спал, разумеется. Господа Ордынцевы – настоящие аристократы и вставать раньше полудня не привыкли, потому Лара чувствовала себя неловко, путешествуя по темным коридорам в одиночку. Будто вор, который обманом проник в жилище к честным людям.
Большинство дверей, впрочем, оказалось заперто. В том числе и проход в галерею, соединяющую с вожделенной для Лары башней.
«Это чтобы любопытные девицы, вроде меня, не шастали», – подумала Лара и смирилась на некоторое время.
Письменные принадлежности она отыскала в библиотеке. А закончив с письмом, не удержалась, чтобы не оглядеться здесь. Дело в том, что у стены, рядом со связками не разобранных книг, стояло нечто завернутое в холстину и по виду напоминающее портрет. Лара даже догадывалась, чей именно портрет…
Она не ошиблась. Неизвестный художник запечатлел Николая Ордынцева, когда ему было не более тридцати. Одетый по моде восьмидесятых годов, с темными кудрями, смуглой кожей и тонким орлиным носом.
«Такой взгляд, что «Ух!..» – Лара тепло улыбнулась, вспомнив рассказы няньки-Акулины о покойном графе.
Глаза у него и правда были чудесные – жгуче-карие, как у Александра Наумовича, в обрамлении длинных черных ресниц. Увы, совсем непохожие на Ларины собственные глаза, мутно-зеленые и вечно удивленно распахнутые.
Однако… – Лара задумчиво наклонила голову вбок, – Александр Наумович вовсе не умеет смотреть столь пронизывающе. Так, что сердце замирает на миг, а потом начинает бешено колотиться в груди.
Лара не сдержала шумного вздоха: так умеет смотреть лишь один из ее знакомцев. Дмитрий Михайлович.
