Кто-то повалил меня на пол, и я чуть не выбил зубы о кафель. Жар разрастался, и я осознал, что горит моя чертова спина! Вернее, джемпер, но огонь добрался и до кожи, быстро распространяясь по всей спине. Я мало что соображал, глядя в пол и испытывая адскую боль. Кто-то вылил на меня воду, по всей видимости, святую. Агата припала на колени у моей головы и приподняла лицо своими теплыми, шершавыми и влажными ладонями. Потом сильные руки подхватили меня и вытащили из церкви, а я орал от прикосновения кожи к чьему-то телу. Боже, как больно! Перед глазами пелена, голоса смешались в один гул. Я увидел, что несет меня Вова, мама причитает рядом, Сашка в ужасе, Агата вывезла деда и пыталась успокоить мою мать, следуя за моей семьей, небрежно везя коляску по кривой земле.
– Дань, все будет хорошо! – повторял Вова.
Раз я живой, значит, будет, с этим не поспоришь. Пострадала и болела даже шея, видимо, подпалились волосы. Все прихожане выбежали из церкви и перешептывались. Для старушек представление зрелищное: Господь заметил в церкви грешника и подпалил его. Вот слухов теперь будет. Батюшка поспешил к моей семье.
Все суетились вокруг меня, а я от боли потерял сознание.
– Привет, сынок.
Я лежал на животе на больничной койке. Рядом мама поглаживала мои волосы. Глаза ее покраснели, на веках проступили тонкие красные вены. Этого еще не хватало! Только порадовался ее постепенному восстановлению, как сам стал причиной новых слез!
– Никто больше не поранился? – спросил я, вспоминая, как тут очутился.
– Нет-нет, только ты. И в этом тоже нет ничего хорошего.
– Я даже не понял, как это произошло.
– Мы думаем, толпа оттолкнула тебя к стойке со свечами, и от одной загорелся джемпер, а ткань легко воспламеняема. И вот что я тебе скажу – больше никаких служб. Будем слушать снаружи. Еще раз этого я не переживу, – серьезно заявила мать, приподняв указательный палец.
– Похоже, так и было. Я ничего не видел, – вздохнул я.
– Больно?
– Очень. Но уже не так сильно.
– Потому что тебе сделали укол. В основном у тебя ожоги второй степени, и только в одном месте на спине останется шрам. Вовремя потушили.
Мама помолчала и прибавила:
– Не могу поверить, что я все это говорю так спокойно.
– Все хорошо, мамуль, заживет, – выдавил улыбку я. – Когда меня отпустят?
– Думаю, мы сможем забрать тебя завтра утром. Полежи здесь, мало ли боли вернутся. Да и спину нужно обрабатывать. А еще у тебя температура, чувствуешь?
– Ага, как будто голову в кипяток окунул.
– Тебе дать отдохнуть или впустить Агату?
Я подскочил, но мама за голову опустила меня вниз, прижав щекой к кушетке.
– Все с тобой ясно. Сейчас позову, – улыбнулась мама.
Агата уже без платка, растрепанная, вошла в палату. Щеки ее были красные, как от свеклы, но румянец делал ее еще красивее. Панически оглядев палату, Агата натянула улыбку.
– Привет, – тихонько сказала она, махнув рукой. – Я ненадолго, дедушка вот-вот вернется от друга. Хотела удостовериться, что с тобой все хорошо.
– Подойди сюда.
Агата села рядом.
– Дай руку.
Она послушно протянула ладонь, я крепко сжал ее и коснулся губами тыльной стороны. Волоски, вставшие дыбом на ее руках, не ускользнули от моего взгляда. Агата выглядела до того разбитой, что мне захотелось прижать ее к себе, увести отсюда и вернуть присущий ей бодрый, радостный настрой. Но любое движение отзывалось в спине жуткой болью.
– Вот теперь все хорошо, – прошептал я, прижав ее руку к своей щеке.
– Господи, да ты весь горишь! – охнула она и дотронулась до лба. – Я кого-нибудь вызову, ладно?
– Уже убегаешь?
– Скоро выйдешь, не переживай. Вот тебе мотивация для восстановления, – попыталась улыбнуться она. – Поправляйся скорее.
Она едва коснулась губами моего лба, и в этот момент мне показалось, что температура моего тела превысила сорок один градус.
Пришлось задержаться в больнице, жар не спадал. Но сегодня я, наконец, вернулся. Спина чесалась невыносимо, но чесать было нельзя – волдырям нужно было лопнуть самостоятельно. Отдельное мучение – носить футболки и рубашки. Пришлось взять у дедушки гигантскую одежду, чтобы не прилегала к коже. Спина у меня теперь была уродская, и оставалось только уповать на то, что кожа заживет.
Я терпеть не мог внимание к себе, особенно в таком количестве, которым меня окружили после возвращения. Бабушки соревновались в том, чьи пирожки, сделанные специально для меня, окажутся вкуснее. Дед не дергал меня с работой на заводе. Мамины друзья надарили подарков больше, чем на день рождения. Я жаждал одного – встречи с Агатой.
Вечером я собрался навестить ее, пошел в комнату, чтобы привести себя в порядок, но постучала мама.
– Входи!
– Зай, – обратилась она и присела на кровать, – мы пораньше уедем в Москву.
– Что?! Почему? – я плюхнулся в кресло.
– Скажу честно – мы бросили много дел в Москве, сам понимаешь почему. У меня работа появилась, да и вам к школе подготовиться нужно. Скорее всего, поедем двадцатого.
– Я ведь могу остаться с бабушками.
