Я наконец обратила на Мартынова затуманенный взгляд.
– Женька просил передать, что в сарае, в старом сундуке, он спрятал банку с добром накопленным. Найди ее и используй с умом. Дед строго-настрого запретил использовать ее в деревне.
– Ладно… – прошептала я. – Спасибо вам, Андрей Андреевич.
– Брось, Агатка. Ты для меня как родная, так что не бойся обращаться, коль станет тяжело. Обещаешь?
– Конечно, – вымучила улыбку я.
Школа закончилась. Я сдала экзамены по пяти предметам, но не подавала документы на поступление, так как не собиралась уезжать от дедушки, а перевозить его из деревни в столицу было страшно. Да что там, мне страшно было даже в поле отлучиться, так плох он был последние месяцы. И вот после похорон стремительно приближался сентябрь – первый за долгие годы сентябрь без учебы и без дедушки.
С тех пор как уехал Виталик, я уже точно поняла, что ни за что не свяжу с ним свою жизнь, но и бросить, пока он служит, не могла. Он ведь как мог помогал мне. Безграничная свобода, которая открылась мне летом, вызывала отторжение и панику. Насте не удалось вывести меня из хандры, но она продолжала звонить мне через день после возвращения в Москву.
В августе я вспомнила про слова Мартыныча о банке. Да и пора было закрывать летний сезон и полностью разобраться в сараях и закутках дома. Еле нашла сундук, о котором говорил Мартыныч, – тот был завален древними бабушкиными и прабабушкиными верхними одежками, в которых, дед был уверен, что я буду ходить. Кому интересна шуба в деревне? Да мои животные осудили бы за такой хамский жест.
В общем, в сундуке том я нашла банку. Достала, взглянула на нее и расплакалась. Плакала так долго и громко, как не смогла даже на похоронах. Дед просто убил меня, и я просидела в обнимку с банкой пару часов, пока не начала напрягать коров своим воем. Банка была доверху заполнена крупными купюрами, а посередине была свернута записка:
Чуть ниже приписано другой ручкой, будто недавно:
Осенью Виталик вернулся и стал более ревнивым. Подозревал меня в том, что летом я крутила шашни с Даней, что он приезжал.
– Я похоронила деда. Этим летом мне не нужен был никто и ничто. Если ты мне не доверяешь, катись вон отсюда и оставь меня в покое, – сказала я тогда.
Виталя рассыпался в извинениях и зацеловал меня. А я надеялась, что он все же согласится оставить меня в покое, потому что чувствовала – он хочет, чтобы наши отношения приобрели еще более серьезный характер, а я к этому не готова. Виталя сказал, что ему выдали квартиру в Коммунарке, и предложил переехать вместе с ним. Я обещала подумать, а потому попросила его некоторое время дать мне пожить одной.
– Ты год была одна, мало, что ли? – спросил он.
Я проигнорировала этот выпад и стала думать над тем, что делать с деревенским домом. Слишком больно было в нем оставаться, но еще больнее – расставаться. Я продала скот, слезно распрощавшись с каждым животным, заранее собрала достаточно яиц и молока, чтобы сделать впрок масла и сметаны. Двух индюшек и пару куриц пришлось зарезать и заморозить мясо. Весь урожай ушел на консервы и заморозку. Я затарилась на несколько месяцев вперед, чтобы не жить впроголодь.
