– Помнишь: «
Я встал, нежно пригладил ее волосы и убрал их со лба. Осторожно коснулся губами ее щек, макушки, носа. Взял в ладони лицо так, чтобы не касаться трубок.
– Вот бы снова услышать твой смех. А помнишь, ты мечтала завести собаку? Даю тебе задание! Поправишься – и мы вместе поедем за псом! А что, он будет с нами путешествовать, как тебе идея?
– На выход! – противным гнусавым голосом приказала медсестра.
– До встречи, моя хорошая. Помни про пса! – Я снова поцеловал руку Агаты.
– Оглох?!
– Да иду я, господи! Бесчеловечная! – буркнул я и вылетел из палаты.
– У тебя получилось их убедить? – спросила мама.
– Еще бы, – усмехнулся я в трубку.
– Весь в отца. Нас точно не пустят к Агате?
– Точно, правила не изменились.
Я подъехал к дому, в котором жил Виталик, одновременно со следственным комитетом. Еще неделю назад я умолял подключить меня к расследованию, а когда узнал, что следователь намерен провести обыск в квартире по постановлению суда, то вызвался быть кем угодно: стажером, практикантом или понятым, лишь бы меня тоже пустили.
И мне удалось.
– Мамуль, мне пора.
– Не наделай глупостей. Пока!
Квартиру открыли изъятыми у Витали ключами. На допросе в отделе он признался в одержимости Агатой. Конечно, звучало это иначе: он долго и упорно доказывал, что всю жизнь ее любит и не мог позволить встречаться со мной. Из него даже выбили признание в поджоге моего джемпера. Врачи при этом установили, что он совершенно здоров и адекватен, просто помешан на Агате, но без признаков психического заболевания.
Сказать, что я был в ужасе, – ничего не сказать. Сколько подобных Виталику разгуливает по улицам, одному богу известно.
Внутри квартиры царили чистота и порядок, чему я удивился. Да и на первый взгляд квартира казалась совершенно непримечательной, пока мы не дошли до алтаря – как это иначе назвать, я не знал. Стеллаж, посвященный Агате, располагался в спальне.
– Так, фотографируем, – велел следователь.
Я застыл с раскрытым ртом, изучая увиденное. Здесь были десятки фотографий Агаты, причем сделанных, судя по всему, втайне от нее. Вот она в нижнем белье в своей старой деревенской комнате. Чтобы сделать это фото, нужно было взобраться либо на крышу, либо на высокий дуб по соседству. Куча записок, несколько украшений из смолы, которые когда-то Агата показывала мне в деревне. Он их купил или украл, интересно?
Большую часть полок занимали их совместные фото. Совсем детские, в компании Димы и Бозиной, и старше, в отношениях. Я мысленно сравнил фото, где Агата была со мной, и эти – убедился, что со мной она явно чувствовала себя счастливее. Или я пытался себя в этом убедить, глядя на этот кошмар.
– Да, паренек и впрямь помешан на этой девчонке, – фыркнул мужчина.
На нижней полке я заметил несколько конвертов. Мои письма! Господи, этот психопат сохранил их? Выкрал и перечитывал?! Как только все покинули комнату, я незаметно стащил конверты и спрятал во внутренний карман куртки.
Вечером, ожидая судебного заседания, назначенного на двадцатое число, я сидел на постели, держал в руках письма и думал. Думал о том, как проглядел неуравновешенные повадки Виталика. О том, каково быть одержимым кем-то. Каково быть причиной одержимости. И ведь прослеживалось в нем что-то подозрительное, неправильное, мутное, но я все списывал на воспитание – о его семье ходили разные слухи.
А как это могла проглядеть Агата? Да очень просто. Она-то считала его лучшим другом. Она, которая осталась одна, просто не могла потерять одного из самых близких друзей. Скорее всего, Виталик рядом с ней вел себя как обычно, ничем не выказывая своей… помешанности.
Уже в ночи, когда спина затекла от сидения, я продолжил размышлять, лежа на кровати. Меня не покидало чувство вины. Хреновый из меня полицейский, хреновый парень. А потом меня накрыла другая мысль: а как вообще отличить любовь от одержимости?
Да просто. Если Агата решит уйти от меня, я отпущу ее, потому что люблю. Потому что не хочу видеть ее несчастной, каким бы тяжелым для меня ни стало расставание.
– Прошу всех встать, суд идет! – сказал секретарь суда, и судья шагнул за кафедру.
