По сравнению с дворцом Иосифа белый двухэтажный каменный дом казался совсем маленьким, но с тех пор как Ананий стал главным священником, он значительно улучшил и украсил его. Сразу же за дверью стоял слуга. Его туника была подпоясана широким, голубым поясом. Он сделал знак Аарону подняться по лестнице. В конце лестницы на небольшой площадке стоял, словно на страже, золотой ангел в человеческий рост. Еще один слуга с точно таким же голубым поясом ждал у дверей в комнату, где главный священник принимал посетителей. У всех побывавших здесь комната осталась в памяти голой и суровой, словно камера узника в крепости. Все здесь говорило о тяжелой ноше административного правления Храма. В юные годы Ананий был сибаритом[41], и развратная, бесконтрольная жизнь сделала его грубым и циничным. Следы былого еще проявляли себя. Это было видно по красивым, дорогим тканям, которыми были обтянуты стены комнаты, и изумительной коллекции мраморных статуэток, хранившихся в небольшом углублении в дальнем углу комнаты. Бросались также в глаза перо с разукрашенной ручкой и прочие письменные принадлежности на столе, сделанные из кожи и инкрустированные золотом.
— Быстро же ты, — сказал Ананий, бросая на своего гостя взгляд, который явно нельзя было назвать сердечным.
— Я пришел сразу, как только мне передали твое приглашение.
Черты лица главного священника были жесткими или далее скорее жестокими, а тело его раздулось от постоянных излишеств. Выглядел этот человек всегда крайне уверенным в себе и был явно доволен собственной персоной. Вместо обычной, повседневной голубой туники в этот день на нем были одежды, обычно предназначавшиеся для церемоний. Кроме того, их никогда не носили без специального нагрудника, на котором были выгравированы слова Ourim и Thoummim[42] и сияли двенадцать драгоценных камней, символизировавших двенадцать родов Израиля. Но тщеславие, так свойственное Ананию, заставляло его пренебрегать обычаями. Белые крючковатые пальцы священника были унизаны перстнями.
— Я слышал, здоровье твоего отца резко ухудшилось.
— Когда врачи приходили в последний раз, то они предсказали ему всего лишь несколько часов жизни. Но с тех пор прошло целых три дня, а он все еще жив. Я не понимаю… Это просто невероятно.
— Ни тебя, ни меня нельзя назвать сентиментальным, — сказал главный священник, сверля гостя своими маленькими, глубоко посаженными глазками. — И сейчас здесь мы совершенно одни. Могу ли я быть полностью откровенным с тобой и сказать, что огромным облегчением для нас обоих будет тот момент, когда тело почтенного и всеми уважаемого Иосифа ляжет, наконец, в свою родовую гробницу?
Аарон был полностью согласен со своим собеседником, только не в его натуре было так резко срывать с себя маску.
— Я еще должен привыкнуть к мысли о скором и неизбежном расставании с ним.
Тонкие губы Анания приоткрылись в злобной и презрительной улыбке:
— Вижу, что я зашел слишком далеко!
Болезнь, которая завладела его пухлым телом, высветила до белизны волосы бороды. Словно в задумчивости Ананий запустил пальцы в курчавую бороду, затем потянулся к маленькому колокольчику и позвонил.
Когда несколько дней назад под охраной римских солдат привели Павла на этот отвратительный суд, Аарон очень внимательно наблюдал за Ананием и был глубоко шокирован жестокостью главного священника. Как только апостол стал говорить с присущей ему обычной страстностью, Ананий приказал одному из солдат ударить его по губам. Кровь залила лицо Павла, но это не заставило его замолчать. На удар он ответил резкостью, от которой все члены Синедриона буквально застыли в ужасе, потому что оскорбление было адресовано их председателю. Впрочем, вскоре их отвлекло красноречие защитника, и еще долго потом, в течение нескольких часов, они страстно спорили, забыв о том, что пленника давно уже отвели обратно в башню Антония. Все присутствующие прекрасно осознавали, что апостол уже ускользнул из их рук и что судьба его теперь будет решаться в Риме.
«Такой человек, как Ананий, — с горечью сказал себе тогда Аарон, — своим поведением помогает христианам распространить свое влияние гораздо больше, чем мой отец со всем своим золотом, которым он их ссужает».
На звонок в комнату вошел слуга, неся в руках глиняный бюст, который Василий потерял в суматохе у Храма. Он осторожно положил его на край стола и вышел. По чистой случайности лицо апостола оказалось повернуто в сторону главного священника, казалось, глаза Павла смотрели теперь на своего врага с тем же презрением, как и в тот день, когда он стоял перед Синедрионом. Ананий поспешно протянул руку и повернул бюст лицом к стене.
— Ты был среди нас, когда привели этого человека?
— Да.
