Но толстая старуха и слышать не желала ни о какой другой ткани, она отказалась даже от еще более красивого и дорогого, и тоже темно-синего, бархата, который был ей предложен бесплатно. Когда Меир удалился, рассыпаясь в извинениях и обещая, что посоветуется с раввином о возможности переменить свое решение относительно злосчастного куска ткани, фрау Шульце пошла к мужу. Она добилась от него обещания, что евреи дорого заплатят за оскорбление, которое ей нанесли. Ни Меир, ни вся община не смогли умиротворить разгневанную даму, как ни старались, потому что ее упрямство было под стать разве что ее глупости. И сотня кусков бархата даже для Ковчега не стоили такой беды. Пусть бедный Меир имел самые благие намерения, но обстоятельства повернулись против него, произошел ораат шаа - непредвиденный случай, - и вести себя нужно было совсем по-другому. Но горевать об этом уже не имело смысла.
Все это случилось ранней весной. Сначала евреи Гейдингсфельда надеялись, что гроза вскоре утихнет. Они посылали бургомистровой жене драгоценные шелка и бархат, материи для праздничных платьев и летних одежд на всю семью. Дары благосклонно принимались, однако Шульце Кнурр даже не заговаривал о прощении Меира, хотя всегда слыл честным и справедливым человеком.
Наступало лето. Отношения между евреями и их соседями стали еще более напряженным. Все со страхом ожидали наступления Черной субботы, так называли день Шаббат Хазон[*] в германских землях, потому что в тот день на народ Израиля обрушивались многочисленные бедствия. Но благовидного предлога для открытого нападения на евреев все не было, нарочно же подстраивать его бургомистр не хотел - хотя многие на его месте именно так и поступили бы.
В течение ава и элула[*] обстановка накалилась до предела. Как нужна лишь искра огня, чтобы заполыхали сухие ветви, так и преследователям евреев было достаточно малейшего повода... Все реже евреи покидали пределы гетто. Днем выходили как можно позднее, а вечером возвращались как можно раньше, свернули дела и зарабатывали не более необходимого для поддержания семьи, неустанно моля Всевышнего о помощи. Они надеялись, что после Йамим Нораим[*] положение улучшится, потому что город уже ощутил недостаток в их товарах, и особенно потому, что их искренние мольбы будут услышаны Господом в Великий Праздник.
Наступила Шабат Шува[*]. Проповедь рабби Ионы проникала прямо в сердца и тронула самые черствые души, когда он призывал к искренней молитве и покаянию. "В эту самую минуту наши враги, может быть, замышляют недоброе, лелеют в душе черные замыслы. Если так, то решить нашу судьбу сможет чистосердечное покаяние - шува!" - воскликнул он. Глаза людей были полны слез, вряд ли оставался человек, не ощущавший глубокого раскаяния за свои прегрешения.
А в тот же день, когда евреи слушали рабби Иону в синагоге, в самой большой гостинице города собралось множество людей, чтобы послушать бродячего проповедника. Он говорил о том, что они проявляют мало рвения в укреплении католической веры.
"Скольких евреев вы обратили в прошедшем году? А сколько еще милостей вы пожаловали презренным потомкам тех, кто распял Спасителя нашего?" - все спрашивал он.
Тут же лились рекой пиво и крепкие напитки. За все платил Хорст Кнуфер, секретарь бургомистра. На самом деле деньги были не его, потому что секретарское жалованье было небольшое.
Кнуфера в городе не любили, он был чужаком и приехал с севера. Только благодаря фрау Шульце он получил свою должность и постепенно стал правой рукой бургомистра. Но по мере того, как грубая толпа напивалась, он все больше казался для них своим, и с каждым кругом напитков все чаще раздавались возгласы: "Да здравствует Кнуфер!"
Солнце зашло, стало темнеть, но веселье продолжалось. Раздавались непристойные песни, и уже послышались проклятия в адрес евреев. Время от времени проповедник подогревал толпу призывами к мести проклятому племени.
"Подождите, подождите немного, друзья мои. Не стоит слишком спешить. У меня есть новость!" - закричал Хорст Кнуфер, когда возбуждение достигло предела. Он подал знак в окно, и в гостиницу вошел отряд солдат. По знаку секретаря офицер объявил: "Мы прибыли по приказу командования, которому известно, что еврейская община вашего города замышляет заговор против законной власти. Сейчас евреи собрались в синагоге, чтобы под покровом ночи сверить свои гнусные планы".
Шульце Кнурр, который до этой минуты спокойно сидел за столом вместе с членами магистрата, вскочил, пораженный услышанным: "Покажите мне ордер! Я евреям не друг, но мне кажется, на такую подлость они не способны".
Он прочитал внушительный документ, в котором говорилось, что отряд имеет приказ найти и арестовать евреев-заговорщиков.
"Хватайте их! Хватайте!" - вопила толпа.
