"Эй ты, вор! Это правда?" - обратился калиф к торговцу коврами.
Тот пал калифу в ноги. "Смилуйся, о повелитель. Это правда. Старый еврей был невиновен. Я не знал, что у него есть разрешение калифа!"
По приказанию калифа стражники увели торговца, а сам калиф с отрядом солдат и двумя мальчиками поскакали в селение, где Ибрагим в тюрьме ожидал решения своей участи, надеясь лишь на чудо.
"Если бы я оставил детей дома под присмотром рабби Амитаи, мне бы и волноваться было нечего. Я прожил долгую и насыщенную жизнь. Труд мой был успешным. Ашеру никогда не придется беспокоиться о пропитании. Но где он сейчас? Отвез ли их Мустафа домой?"
Он помолился и обрел в молитве силу и душевное спокойствие. Когда забрезжил рассвет и за ним пришли стражники, Ибрагим смело и решительно посмотрел им в глаза.
Кади уже надевал веревку на шею осужденного, когда вдалеке показалось облако пыли и послышался звук рога, принадлежащего калифу. Когда калиф со своим войском приблизился, люди распростерлись на земле.
А спустя несколько мгновений Ибрагим уже был свободен и обнимал сына.
Прошло много лет. Ашер и Давид давно стали взрослыми, и однажды над еврейской общиной нависла большая беда.
Они вдвоем поехали в Багдад с посланием для Гаруна аль-Рашида, захватив и золотую цепь, которую тот подарил им много лет назад за ум и храбрость.
К счастью, калиф вспомнил о двух мальчиках, спасших старика-еврея, и выслушал гонцов, хотя и очень редко допускал до себя иноверцев.
Благодаря Ашеру и Давиду Гарун аль-Рашид отменил указ, запрещающий евреям заниматься торговлей. Так евреи халифата снова смогли зарабатывать на жизнь для себя и своих семей и жить в мире и спокойствии.
После разгрома еврейского квартала в Вюрцбурге, когда меспельбруннский властитель Юлиус отобрал землю у евреев, чтобы построить на ней больницу, они оставили столицу и расселились в небольших окрестных городках. Одна из общин обосновалась в Гейдингсфельде-на-Майне. Жизнь постепенно наладилась, и ученые раввины, как и прежде, воспитывали молодежь, обучали людей верить и жить, как подобает настоящим сынам Израиля.
Гейдингсфельд находился всего в часе ходьбы от Вюрцбурга. Евреям разрешалось привозить товары в столицу и вести торговые дела в дневное время, но на ночь они должны были возвращаться в свой город. Впрочем, и днем знатному горожанину или священнослужителю ничего не стоило натравить на еврея толпу, избить его или ограбить, лишив всего заработка, добытого тяжелым трудом.
Подобная несправедливость по отношению к евреям была обычным явлением, а в средние века они подвергались особенно суровым гонениям - и умели их мужественно переносить.
Евреи Гейдингсфельда ждали, пока гроза минует, и затем начинали все сызнова, благодаря Господа за все, что ни выпадает на их долю. Вера давала этим людям утешение и радость, а высокое, темное каменное здание синагоги с маленькими узкими окошками служило духовным оплотом, а иногда и настоящей надежной крепостью.
Эта история случилась как раз в один из таких опасных периодов. Евреи Гейдингсфельда чувствовали приближение бури. Обычное безразличие их соседей-неевреев сменилось подозрительностью, они бросали косые взгляды, а речи их начинали звучать уклончиво и лицемерно. Они переставали вести дела с еврейскими земледельцами и виноградарями, на которых теперь натравливали собак там же, где раньше встречали с радостью.
Все знали, с чего началась беда. Шульце Кнурр, бургомистр Гейдингсфельда, пообещал отомстить евреям за оскорбление, которое нанес его жене Меир Леви - благочестивый человек, торговец тканями.
На свою беду, он не догадался убрать кусок темно-синего бархата из кипы материй, которые показывал жене бургомистра. Он приготовил эту ткань для парохет - покрова на Арон га-Кодеш[*] - в знак благодарности за исцеление от тяжелого недуга. Но этот бархат приглянулся фрау Шульце, и она захотела его купить.
Теперь-то он с радостью отдал бы ей любую ткань и любое количество денег, лишь бы избежать несчастья. Он ругал себя, как только мог, он постился сорок дней, но никакие усилия не могли исправить случившееся: когда фрау Шульце спросила о цене темно-синего бархата, он сказал, что этот кусок не продается. Жена бургомистра собиралась сшить из него костюм для ежегодного бала-маскарада, самого важного события в жизни вюрцбургских дам, которые наперебой пытались затмить друг друга роскошью нарядов.
Меир умолял фрау Шульце взять другую материю, потому что эта предназначалась для святой цели, и он просто не имел права продать ее даже столь высокочтимой и многоуважаемой особе, как жена бургомистра.
