Месяца два спустя, когда Сергей возвратился после суточного дежурства по части, она не открыла навстречу ему дверь, не поцеловала его, как всегда раньше. У порога стоял чемодан, Маргарита была одета по-дорожному.
— Уезжаешь? — со странным, его самого удивившим спокойствием спросил Сергей.
Она не ответила.
— Ты меня любишь?
— Люблю. Но оставаться здесь больше не могу. Это измена себе…
Сергей не провожал ее. Он в оцепенении стоял у окна и смотрел, пока ее маленькая фигурка не скрылась из виду…
— Пианино я продал, оно выворачивало мне душу, — закончил свой рассказ Кирсанов.
В комнате долго стояла тишина; потом Гранин, чтобы разрядить обстановку, сказал:
— А кофе-то совсем остыл.
«Вот и бросил якорь на новом месте», — думал Кирсанов, лежа в постели. Вспомнились слова Таранца: «Завидная у тебя судьба».
Завидная… Нет, судьба здесь ни при чем. Человек сам вершитель судьбы своей. Разве стал бы он, Кирсанов, летчиком, если бы сам не стремился к этому? Если б при первой неудаче, когда был отчислен по состоянию здоровья, отказался от своей мечты? Нет, нет, он продолжал носить ее в себе, он жил ею, жил небом. А ведь все могло бы случиться не так, если бы не настойчивость, если бы не страстная борьба за свою мечту. Да, это была именно борьба! «К летной работе не годен!» Сергей чуть не задохнулся тогда от свалившегося на него горя. «Я не годен?! Неправда! Вы ошиблись! Вы знаете, что значит для меня авиация? Цель всей моей жизни!»
Напрасно он совал врачам книжечки, удостоверяющие первый разряд по гимнастике и второй — по самбо, напрасно говорил об аэроклубе, который закончил с отличием, — из-под стекляшек очков в золотой оправе поблескивали сочувствующие глаза председателя медицинской комиссии: «Понимаю, молодой человек, но у вас вестибулярный аппарат…»
Небо… Кто хоть раз вкусил упоительную прелесть взлета, когда могучая сила ускорения прижимает тебя к спинке сиденья, а серые квадраты бетонных плит превращаются в широкий поток, что лавиной мчится тебе навстречу все быстрее, быстрее, и вот уже неведомая сила вздымает тебя кверху, точно сама земля поднимает тебя на руках нежно и бережно и плавно несет над собой к солнцу, показывая, как прекрасен окружающий мир, как широки горизонты, о чем там, внизу, ты даже понятия не имел, кто хоть раз почувствовал самостоятельный взлет, — тот навсегда потерял покой.
Чудесная страна — авиация! Сколько юношей, молодых людей и людей постарше, солидных, в возрасте, прикипели всем сердцем, каждой клеточкой своей к тебе и преданно, до конца дней своих готовы нести любые лишения и тяготы — лишь бы никогда не быть отлученными!
И конечно же, испытательная работа — вершина летной работы — влечет каждого, кто связал свою судьбу с небом.
Каким завидущим огнем горели глаза Володи Михайлова, когда он узнал, что Сергей уходит в испытатели! Даже всегда хладнокровный руководитель полетов Саша Черных и тот не удержался и тихо сказал: «Завидую».
Да кто в полку не завидовал тогда Кирсанову! Ведь каждый из его товарищей был достоин оказаться на его месте. Повезло же только ему одному…
В разгар летнего дня, когда аэродром шумел и грохотал и с поднебесья доносились до земли короткие хлопки, походившие на взрывы (звуковой барьер преодолен), Кирсанов сидел в летном зале и просматривал дело нового самолета.
Предстояло впервые после короткой программы ввода в строй идти на испытание. Он отчетливо представил себе этот полет. Сколько раз он уже мысленно побывал в небе, и каждый элемент полета четко и в строгой последовательности представлялся ему, начиная с момента дачи газа на взлете и кончая выпуском тормозного парашюта на пробеге. Он был уверен, что ничего не упустит. Ведь отныне, с сегодняшнего, пускай даже самого простейшего полета, он является не просто летчиком, а летчиком-испытателем.
Предстартовое волнение, знакомое людям его профессии, конечно же, не покидало и Кирсанова, несмотря на кажущееся внешнее спокойствие. Он снова и снова обдумывал, как будет реагировать на малейшие оттенки в поведении машины, когда начнется ее испытание. Внезапно он насторожился. В динамике, висевшем над входом, послышался голос Гранина:
— Задание прекращаю. Обеспечьте посадку с ходу.
— Что случилось? — обеспокоенно спросил руководитель полетов.
— Что-то с движком…
Других летчиков тоже привлек этот разговор. Они перестали стучать костяшками домино. Легли на теннисный стол ракетки. Цокнув об пол, покатился под диван белый упругий шарик. В зале стало тихо.
— Триста пятнадцатый, ваша высота?
— Нахожусь на «потолке» со снижением.
Голос у Гранина спокойный, но ведь он прекратил выполнение задания. Значит, дело не простое.
— Удаление полсотни.
— Понял.
Фразы емки, лаконичны. Иначе нельзя — дефицит времени. Напряжение нервов огромное.
— Шасси выпустил. Буду садиться на основную.
— Основная готова.
Когда самолет покатился по бетонке, а за ним расцвели, резко замедляя бег, два трепещущих тормозных парашюта, общий вздох облегчения прошелся по залу. И сразу ожили, загомонили люди.
