На ежедневных утренних врачебных осмотрах Кирсанов привык видеть ее в строгом белом халате, неулыбчивую, неразговорчивую, а сейчас на ней был какой-то пестренький сарафанчик, и волосы не собраны в тугой узел, а рассыпаны по плечам.
— А простудиться не боитесь? — неуверенно спросил Кирсанов.
— Мне ведь не летать…
Она легко скинула свой сарафанчик, надела резиновую шапочку и — эх! — чайкой ринулась с крутого обрыва вниз.
У Сергея загорелись глаза. Он понимал, что ему нельзя было этого делать, но иначе не мог. Какой же он летчик-испытатель?!
Они плавали в холодных злых волнах, и Сергей часто совсем терял Веру Павловну из виду, но вот снова вспыхивала над водой ее красная шапочка.
Разгоряченные, обессиленные, они вышли на берег.
— Хорошо? — спросила Вера Павловна и, сняв шапочку, озорно взмахнула черной волной волос.
— Хорошо, но холодно…
— Тогда побежали ко мне домой греться.
— А вы что, здесь живете?
— Да, вот мой домик с черепичной крышей. Ну, кто быстрее?!
— Да вроде неудобно, Вера Павловна…
— Знаете что? Давайте без «отче наш». И зовите меня просто по имени.
«А ведь в самом деле, — подумал Кирсанов, — она совсем девчонка. И такая храбрая».
Вера бежала впереди, ловко работая локтями, и сарафан ее раздувался, как парашют. Казалось, она летела, подхваченная ветром.
Добежав до зеленой калитки, она остановилась, запыхавшись, и весело позвала:
— Муська, Муська!
Из-под крыльца выкатился маленький лохматый комочек и бросился под ноги хозяйке, виляя хвостом.
— А вы осторожней, — предупредила Вера Кирсанова, — Муська у нас сейчас злая, она недавно стала мамой и должна оберегать своих щенят.
Но Муська, занятая игрой с хозяйкой, и не думала лаять. И лишь когда за Сергеем закрылась дверь, она взвизгнула, но как-то жалобно, словно обижаясь, что ее покинули.
Вера ввела Кирсанова в чистую маленькую комнату:
— Посидите, я сейчас…
Сергей огляделся. Высокая кровать застлана белым кружевным покрывалом. Рядом книжный шкаф. С него чуть не до самого пола вились причудливые цветы. Он обежал глазами корешки книг: Шолохов, Лермонтов, томик Есенина, но больше — специальная медицинская литература. Тут же среди книг — лак для ногтей, флакон духов: женщина есть женщина.
Вошла Вера. Она уже успела переодеться в синее облегающее платье и снова стала старше, серьезнее, будто оставила свою беззаботность там, на берегу. В руках она несла большую вазу со сливами.
— Угощайтесь. Из собственного сада.
Сергей взял одну сливу — она была холодная и кислая.
— Да вы не стесняйтесь, ешьте. Вот уж никогда бы не подумала, что летчики такие несмелые.
— Вы о купании?
— Нет. О сливах.
Вера вдруг звонко, раскатисто засмеялась:
— А все-таки напрасно вы это сделали.
— Что?
— Прыгнули за мной в воду. Вот как не допущу вас завтра к полетам…
— Завтра не страшно. Мы теперь вроде как безработные.
— Значит, все-таки запретили полеты? Но все равно надо быть в форме. На то вы и испытатель.
— Не знаю, — сказал Кирсанов, — я еще как-то не чувствую в себе никаких изменений. Летчик, и все.
— Да, — задумалась Вера, — к этому трудно привыкнуть. Это, все равно, как змея, из собственной кожи вылезшая. Змея и осталась змеей, а все-таки она уже другая. Это я вам говорю как врач. Чисто физиологически состояние у испытателя совсем иное, чем у обыкновенного летчика. Мгновенная реакция. А я у вас, честно признаться, еще такой реакции не нахожу.
— Значит, вы меня изучаете?
— А как же? Это моя обязанность.
— Только обязанность или еще что-нибудь?
Вера нахмурилась:
— Кирсанов, Кирсанов, не дразните меня, ведь вы меня совсем не знаете.
— Знаю. Вы смелая.
— О, если б одной смелости хватало для счастья…
— А вы несчастливы?
— Нет, почему же… Просто к слову пришлось.
Она отошла к окну, протянула руку и сорвала с ветки яблоко.
— Вот смотрите — яблоко. Оно круглое. А жизнь — с углами да ухабами. Э, да что там! Сегодня у меня почему-то хорошее настроение. Хотите, я вам один секрет открою? Как я стала врачом. Тоже из-за плавания.
— Спасли кого-нибудь?
— Да. Собаку.
Вера прыснула, видимо вспомнив что-то свое, и оживилась:
— Был у нас Ромка. Рыжий такой мальчишка, забияка — каких свет не видывал! Иду я как-то на берег, полный подол яблок набрала: угощать любила. Слышу — улюлюканье и свист. Оказалось, в воде собачонка кружится, а мальчишки в нее камнями швыряют. У нее, бедной, голова едва из воды торчит. Я — в реку! А сзади — Ромка: «Вернись, а то и тебя потопим!» Схватила я щенка — и обратно. Ромка в боевой позе стоит, а за ним ребята. «А ну отдай!» — «Не отдам». — «Отдай, хуже будет». А сам уже к моей косе тянется. Я увернулась и его в воду толкнула: «Отмывай, рыжий, свою ржавчину!» Собачонку я выходила, так с тех пор меня мальчишки собачьим доктором прозвали.
Они тихонько посмеялись, потом сообща доели сливы. Кирсанов стал прощаться.
— А вы с кем здесь живете? — спросил он, уходя.
— С родителями…
— И как они?
— Очень строгие, — сказала Вера, — все в меня.
А глаза у нее смеялись.
