На всю жизнь запомнился день, с которого начались все несчастья их семьи... Мать громко плачет, бьет себя кулаками в грудь. Младший братишка тоже вопит, дергая мать за подол. Позже узнал, что отец погиб на фронте. Помнит, как на следующий год ел хлеб из отрубей: так и жег горло кусок, когда глотал. Мать собирала корни каких-то растений, сушила, мельчила и варила похлебку. Не вынесла голода — умерла... Братишку отдали в детский дом. А Кузыбая забрал дядя. У него было четыре овцы и корова. Корова уходила со стадом, а овец пас Кузыбай. Жена дяди выдавала в день по кукурузной лепешке. Он завязывал ее в поясной платок, но, не дойдя до пастбища, съедал, а потом до вечера изнывал от голода. Однажды стало невтерпеж. Поймал за ноги тихую овцу, сунул голову к вымени. С тех пор научился сосать овцу. А когда наступила жара, с лица полезла кожа, тело покрылось болячками. Дядя удивился. А жена его, испугавшись, не велела мальчику подходить к своим детям. Наступила осень. И вот однажды, когда он пас овец на холме Семи лысин, проезжал мимо на ослике отец Суванджана. Увидел его, остановился. «Ну-ка, ну-ка, иди сюда», — позвал. Кузыбай подбежал. Бабакул посмотрел налицо мальчика, сказал сокрушенно: «Свет мой, пот овцы бывает ядовитым. Ты посмотри на свое лицо».
Бабакул взял мальчика чабаном в свою отару. С тех пор пошел парень в рост, поправился. Последние два года вместе с братишкой стали пасти отдельную отару.
Дяде, видно, не хотелось выпускать из рук работящего племянника, сделал его своим зятем. Как радовался Кузыбай перед свадьбой! Всей душой привязался к Мухаббат. И Мухаббат, кажется, отвечала ему тем же. Еще когда пас овец дяди, маленькая Мухаббат всегда оставляла для Кузыбая лакомый кусочек... Свадьба удалась на славу, а прошел месяц-другой, как Мухаббат остыла. А может, это его вина? Почему Мухаббат все время говорит ему: «И что это вы такой тихоня?» Правда, у Кузыбая не сыплются искры из-под каблуков, как у Суванджана. Он не такой знающий, как Шербек. А как он может быть другим, если не знал в детстве ни ласки, ни доброго слова, без конца терпел обиды. Да и сейчас над ним кое-кто подсмеивается.
Когда весной Шербек приезжал делать баранам прививки сывороткой СЖК, изготовленной из крови жеребой кобылицы, пошутил: «Кузыбай, давай и тебе сделаю, будешь настоящим бойцовым бараном и оправдаешь свое имя»[40]. И зачем он так сказал? Стало очень обидно! Разве Кузыбай хоть раз просил у него помощи? Кузыбай не нуждается в сыворотке! Если нужно, сделай себе, и будь не только бойцовым бараном, но и жеребцом, старый холостяк!
Но больше всего задели слова усатого Туламата, сказанные на свадьбе у Суванджана: Шербек, мол, возвратится в кишлак и пошлет к нему Мухаббат! Разве он просил Шербека, чтобы вернули его жену на путь истинный? Да, Саидгази, наверное, что-то знает, еще весной как-то сказал ему: «Кузыбай, наш раис, кажется, так и останется в холостяках», и при этом как-то странно улыбнулся.
— Хайт чек! — раздался невдалеке крик братишки, прервавший горькие мысли Кузыбая.
Послышалось блеяние овец и ягнят.
«Через полчаса будут здесь», — подумал Кузыбай.
Он спустился с холма и, не заходя в загон, направился в кишлак. Не шел, а бежал по полевой дороге, словно его кто-то ждал с нетерпением. Минуя кривые, узкие переулки, он вышел на широкую улицу и замедлил шаги. Когда приблизился к мосту, размяк, как спустивший баллон, и остановился. Перейти мост — и через четыреста шагов дом Мухаббат, сколько уже раз Кузыбай отмерял! Всего только четыреста шагов. Но эти четыреста шагов казались ему долгими, как долгая дорога между Аксаем и Куксаем. Ноги сами остановились. «Зря пришел», — прошептал он. Может, возвратиться назад? В эту минуту из столовой, выстроенной недавно на берегу реки, послышалась унылая мелодия. Сердце Кузыбая задрожало. Сойдя с моста, он направился в сторону столовой. Вошел и сел за первый столик у стены. На его счастье, приемник оказался совсем рядом. И посетителей мало. Никто не мешал слушать музыку. Гладкий, лоснящийся, с масляной улыбкой официант поставил перед Кузыбаем блюдце с тонко нарезанной конской колбасой — казы и налил водки из красивого графинчика.
— Не тому, кто бегает следом, а тому, кому суждено, — многозначительно произнес официант. — Заказал один, такой же красивый, как вы, джигит, но не стал ждать и ушел...
Кузыбай тоже улыбнулся в ответ. Ему стыдно было сказать, что не пьет; могут спросить: «Не ешь, не пьешь, так зачем же тогда сидишь здесь?»
— Этот человек рожден, чтобы играть на танбуре, — официант двинул бровями в сторону приемника. — Танбур поет у него в руках!
