— Все мы выросли на сыром молоке. У всех у нас есть честолюбие, тщеславие. Рот же у честолюбия большой, стоит только спустить узду — проглотит весь мир. Однако человек свое честолюбие должен обуздать умом, волей. В этом должны ему помочь друзья. Забудется, откроет широко рот, окружающие могут разок толкнуть. А близкие, друзья председателя «Рассвета», видно, вовремя не толкнули его. Как вы, Саидгази, они заискивали перед ним: «На груди Золотая Звезда, депутат, к тому же член бюро райкома». В результате глаза председателя заплыли жиром. Уверен, что своих подчиненных он не раз вразумлял: «Будь скромным, иначе опозоришься», а сам забыл, что такое скромность...
Шербек, опершись на стол и играя карандашом, невольно подумал: «Совсем как в пословице: «Дочка, говорю тебе, а ты, невестка, слушай...»
С улицы в кабинет, где сидели Шербек, Назаров и Саидгази, донеслись чьи-то крики. В окно было видно, как мальчишки и взрослые бежали к центру кишлака. Распахнулась дверь, и на пороге появился сторож. Он так волновался, что трудно было разобрать слова, со свистом вылетающие сквозь редкие зубы. Наконец Шербек понял, что пойман вор и находится он у чайханы. Им овладело ребяческое любопытство.
Он выбежал на улицу и, не дожидаясь Назарова и Саидгази, быстро зашагал в сторону чайханы. Там уже собралась большая толпа. У столба, на котором ослепительно сверкает электрическая лампочка, — всадник. Он что-то рассказывает, размахивая плетью. Слов не разберешь из-за сильного шума.
Когда Шербек подошел, толпа расступилась и дала ему дорогу. Посредине стоял человек. Мокрая спина и тяжелое дыхание свидетельствуют о том, что мешок у его колен не так давно поставлен на землю.
Шербек сразу же узнал этого человека: Фазлиддин-кары! Впервые он встретился с ним давно, за год до начала войны. Как-то вместе с ребятишками пас скот на холме. Видят, в кишлак направляются два незнакомых человека. Ребята, как положено, чинно поздоровались с ними за руку. Позже Шербек узнал, что старший из них был Абдулазиз-лавочник, которого арестовали за тяжелые преступления, совершенные вместе с Разыком-курбаши, а чернявый, что помоложе, Фазлиддин-кары, вместе с своим братом Максумом убивший его отца. Шербек не мог простить себе, что подал руку этому человеку, потом он долго тер ее песком и камнями, чтобы смыть грязь от этого рукопожатия.
Позже, во время войны, Абдулазиз-лавочник сошел с ума. Ночами он бродил вокруг бывшей своей усадьбы, где теперь был колхозный склад. Однажды возле склада осела земля, когда стали раскапывать, нашли труп Абдулазиза. Его засыпало в подземном ходу, который он прорывал к своему бывшему дому.
Когда враг подошел к Москве, по Аксаю поползли разные панические слухи. Фазлиддина-кары арестовали во второй раз, и эти слухи сразу прекратились. С тех пор Шербек ничего не слышал об этом человеке, и вот...
— А что у него в мешке? — спросил он.
— Орехи, — хмуро ответил всадник.
Только сейчас Шербек узнал в нем табельщика из садоводческой бригады.
— Говорил, что нужен человек вместо Таджимат-ака, — не дали. Вот результат! Позавчера гляжу, что-то поредело одно дерево. Подумал, наверно, ребятишки посшибали. В другой раз еще одно дерево чистеньким стало. Если дети — возьмут полфартука, фартук. «Это дело рук какого-нибудь вора», — подумал я. Нашел укромное местечко и стал караулить с самого утра. Под вечер смотрю — этот, — кивнул он в сторону человека с мешком, — спускается со стороны могилы Гаиб-ата. Под мышкой у него мешок. Посмотрел вокруг — никого нет. Тихонько взобрался на орешину, натряс, потом спустился и начал собирать. Да как ловко, быстро — нашим девчонкам за ним не угнаться. Когда взвалил мешок на спину и зашагал, я сел на лошадь, выехал и перерезал ему дорогу. «Ваш путь вон туда», — сказал я ему и пригнал к чайхане.
— Что, святому не хватило приношений?
Толпа снова заволновалась.
— Молился за веру, а вымолил себе мешок орехов!
— Это он поднял панику на весь кишлак, говорил, что терпение Гаиб-ата лопнуло и он начал карать нечестивцев: повернулся на другой бок — и нет безбожника Таджимата.
— Сколько продуктов носили ему женщины, а он все говорил: «Мало...»
— Теперь воровством подрабатывает!
«Жрец святого духа», ошеломленный отношением народа и потерявший всякую надежду выйти живым, сложив руки на груди, стал молить Шербека:
— Во имя матери вашей Хури простите меня! Исполняя ее желание, я денно и нощно молился за крепость ваших благородных рук... Во имя любящей матери вашей!
Шербек на минуту растерялся. Ему показалось, что все вокруг смеются, указывая на него пальцами, шепчутся между собой.
— Провокатор! Закрой рот! — послышался вдруг голос Саидгази. — Все знают Хури-хала! Она не могла просить тебя молиться. Мы хотели даже принять ее в партию, когда она была передовой по надою молока. Лично я даже предложил дать ей рекомендацию. А ты!.. Мы знаем, что ты сказал эти слова, чтобы подорвать среди народа авторитет товарища Кучкарова. Провокатор!
Если Шербека бросило в жар от слов кары, то после слов Саидгази он похолодел.
