— Кары говорит правду, — решительно сказал он.
— Вот те на! — промолвил кто-то позади.
— Кары сказал правду, — повторил Шербек. — Трагедия Таджимат-ака, слухи, которые распространял этот «жрец святого духа», действительно перепугали мою мать, и она ходила поклониться праху Гаиб-ата и просить «святого» взять меня под свое покровительство...
— Боялась, чтобы не сглазили ее сына-председателя! — рассмеялся Назаров, стоявший за спиной Шербека. — Бедная, наивная женщина!
Все вокруг тоже засмеялись, и Шербек вдруг почувствовал облегчение, будто из горла вылетела душившая его пробка.
— Правда и то, что она давала подношения кары, чтобы молился! — Улыбка на его лице погасла, он с отвращением взглянул на лицо кары, похожее на чувяк, с длинной черной бородой и неподвижными, будто подведенными сурьмой, глазами. — Однако если моя мать увидит посредника между богом и верующими в роли вора, она не только отвернется от вас, но и плюнет в лицо.
— И мы плюнем! — крикнул кто-то.
— Дни и ночи кары думает только о плохом: когда ложится спать, то молится: «Пусть к утру кто-нибудь умрет, я за поминание получу свою долю», — сказал Назаров.
— Пусть уходит из нашего кишлака! — послышались крики.
— Вон!!!
Шербек почувствовал, что страсти разгораются. Две женщины проталкиваются вперед, чтобы вцепиться в бороду кары. Шербек поднял руку и успокоил народ.
— Кары! Аксайцы приняли решение: завтра до вечера уберетесь из кишлака. Больше сюда не вернетесь. Если останетесь — предадим вас суду как расхитителя колхозного добра. Слышали? Дайте дорогу этому человеку!
Народ расступился. Посреди образовался длинный проход. Сквозь него, дрожа и пыхтя, под ненавидящими взглядами, поплелся кары. Какая-то старуха истерично завопила вслед:
— Камнями его, пусть подохнет этот вор!
Саидгази вздрогнул от этого голоса, раздавшегося у самого уха. Он нагнулся, поднял плоский камень из-под ног.
— Вот так нужно бросать камни! — сказал он и швырнул его в ту сторону, куда скрылся кары.
Озорство главного бухгалтера, который обычно вел себя чинно, вызвало улыбки у окружающих. Назаров тихо сказал Шербеку:
— А вот и доказательство, даже большее, чем мы ожидали. А теперь, завтра же, соберем весь кишлак и проведем беседу о борьбе с религией.
Прошло около месяца с тех пор, как чабаны возвратились с гор, но отношения между Кузыбаем и его женой оставались все такими же холодными. Кузыбаю редко удавалось ночевать дома: в неделю один-два раза. Да и тогда, будто не к своей жене, а к любовнице ходил, — появлялся поздно ночью и возвращался до рассвета. Приглашал Мухаббат переселиться к нему в загон, а она отвечала: «Спи в обнимку со своими овцами». И это называется жизнь! Вон Айсулу — это жена! Собой красавица, не хуже Мухаббат. А нос кверху не задирает. Суванджан в горы — и она с ним, возвращается в кишлак — с ним. Всюду вместе. Ни разу не услышишь, как жалуется. Если бы у него была такая сладкая жизнь, как у Суванджана! Разве мало того, что в детстве натерпелся сиротой? Кузыбаю стало жаль себя. Комната показалась ему тесной и темной, как кладбище. И огонь в очаге, готовый вот-вот погаснуть, и кипевший котелок, поющий каким-то заунывным голосом, раздражали его. И на пастбище и дома одно и тоже: и чай кипятит и обед варит сам. Кузыбай вышел, хлопнув дверью. Пухленькие пятнистые щенки, барахтавшиеся возле матери, завизжали и бросились к нему, но он не обратил на них никакого внимания. Широко шагая, поднялся на холм, улегся на траву. Перед ним как на ладони внизу лежал кишлак.
Над садами, домами, над Аксаем, разделявшим кишлак на две части, стелется дым. Кузыбай стал искать свой дом, нет, не свой — дом тестя. Вон правее тополевой рощи третьи ворота, железная крыша. В этом доме живет Мухаббат. Еще нет и года как они поженились, а Мухаббат уже охладела к нему. Светит, как луна, но не греет. Когда женился, чувствовал себя необыкновенно счастливым, радовался, что, наконец, забудется несчастье, прилипшее к нему, как ошейник проклятия.
