Смотрит, как умеет только он, понимающе.
А Север смотрит в ответ, улыбается неловко, светлеет. И черные круги под глазами, что за одну бессонную ночь не появляются, становятся ещё заметней, отчетливей, заставляют меня отвести взгляд, сосредоточиться на медленно поднимающемся кофе.
Пожалуй, стоит сказать ещё раз спасибо Йиржи, раз только сейчас замечается это всё, рассматривается сызнова, узнаётся про сигареты и чёрные круги, которых у Север быть не должно.
И курить она не должна.
Выглядеть столь изможденной и по траурному строгой в этой своей кошмарной кофте.
Север другая.
Ещё вчера она казалась другой.
Прежней, безбашенной… знакомой. Той Север, что прилетала наобум первым рейсом из чёрт знает только откуда и радостно вопила на весь аэропорт, запрыгивала с разбегу, повисая на мне макакой. Той Север, что хохотала громко и беспечно, генерировала безумными идеями, тараторила взахлеб. Той Север, что готова была прыгать с тарзанки и танцевать на парапете крыши.
Той, у которой глаза полыхали жизнью.
Смехом.
И в них никогда не было боли.
Надломленности, от которой собственная боль отступает, прячется, заменяется ежовой тревогой и… Йиржи я всё ж спасибо скажу, попрошу добавить, поскольку я, кажется, заслужил, упустил что-то важное.
Пропустил, пропуская очередную бутылку рома.
Идиот.
— Дим, ты… уезжай, — голос Севера звучит решительно, колышет поселившуюся тишину. — Я не знаю, что наговорил тебе Йиржи, но не надо со мной… возиться.
— Я с тобой не вожусь, — я возражаю, потому что, кажется, возражать теперь моя очередь. — Я варю тебе кофе.
— Врёшь, — она констатирует, задает вопрос ради самого вопросы и не молчания, которое допускать — мы знаем оба — не стоит. — Его всё так же нельзя подавать в холодных чашках?
— Нельзя, — я соглашаюсь.
Ставлю около неё найденную в шкафу изящную чашку на не менее изящном блюдце, что в моих руках смотрится нелепо и игрушечно. И к стене плечом приваливаюсь, смотрю на солнце, кое к закату близится неумолимо, золотит просвет между домами и булыжники старинной дороги, которые помнят, должно быть, ещё королей.
— Так зачем? — Север требует.
Взирает.
Кажется совсем чужой и незнакомой в этой требовательности.
И правильный ответ один.
— Я подумал, что ты права, — я щурюсь на закатное солнце, грею замершую враз одну руку и занывшую от фантомной боли другую о кружку, выговариваю и на настороженно слушающую Север взгляд перевожу. — Шанс, даже мизерный, использовать надо. Следует съездить к твоему профессору Вайнриху. Но ты поедешь со мной.
Так… правильно.
И вопросы, от которых она безмерно устала, я задавать не стану.
Не сегодня.
И, наверное, не завтра.
[1] Patella (лат.) — надколенник, femur (лат.) — бедренная кость, tibia (лат.) — большеберцовая кость.
Моя квартира огромна.
Просторна.
И в ней гуляет эхо.
Ветер, который из по-вечернему тёплого, пропахшего магнолиями и машинами, становится морозным и свежим, ночным. И сам приход ночи я пропускаю, не замечаю, когда солнце окончательно уплывает за горизонт, исчезает буйство красок заката, расползается тёмная синь отдельных мазков на всё полотно небосвода.
И кажется, что Прага замирает.
Засыпает под шелест Влтавы.
Обманчивое впечатление, но… сегодня мне нравится так думать. И не думать о завтра и о том, что в нём будет, мне нравится.
Пусть лучше будет холодная ночь.
Почти тишина.
Айт, который чувство одиночества у меня крадет, лежит рядом, греет и лобастую голову под мою руку подставляет. Жмурится довольно, и разбираться умеют ли в самом деле собаки жмуриться, а тем более довольно, мне не хочется.
Мне нравится думать, что этот собакен умеет.
Он умный.
И он собакен, сколько бы Дим не морщился и не требовал не издеваться над русским языком в целом и псом в частности, но… Айт — собакен.
А Дим — зануда.
Правильный зануда, с которым в огромной квартире мне тесно.
Мало места в том доме, где всегда, по словам Фанчи, можно было потеряться, скрыться за широкими дверями, затеряться в комнатах с высокими потолками, не пересекаться месяцами при желании.
Вот только мы пересекались.
Натыкались.
Сталкивались, чтобы тут же разойтись, а через пять минуть вновь столкнуться. Остановиться и вглядеться, читая вопросы в глазах.
Да.
И нет.
И, наверно, наверное.
Ты мог, ты должен был не приезжать.
Я ведь стрекоза, ходячая неприятность, которой давно пора взрослеть, быть серьезной, решать самостоятельно проблемы и не навешивать к тому же оные проблемы ещё и на окружающих, не впутывать близких.
Я знаю.
И… я выставила за дверь Любоша, который после больницы произнёс пламенную речь и потребовал переехать к нему, для безопасности, его спокойствия. Нервов, коих у него из-за меня и так почти не осталось.
Пожалуй, теперь не осталось совсем, ибо я упрямая и я дура.
Упрямая дура, как рявкнул Любош в закрытую дверь.
Ушёл.
А я осталась, дабы, стоя посреди ставшей пустой и разорённой квартиры, упрямой дурой себя в самом деле почувствовать.
