— Изволите видѣть, матушка, какъ онѣ и при васъ меня обижаютъ, — сказала смиренно и сладко Марѳа: — какое ужъ мое житье? Нѣтъ ужъ, увольте!
— Марѳа, вѣдь Глаша дитя еще, ты не можешь на нее обижаться. Притомъ она уже не будетъ хозяйничать; я желаю, чтобы ты занялась хозяйствомъ, какъ прежде.
— Нѣтъ уже, увольте, — твердила Марѳа свое. — Сколько зимъ, сколько лѣтъ, себя не жалѣючи… а сами адмиралъ, царство ему небесное… — причитала Марѳа и перекрестилась.
Но Серафима Павловна съ измѣнившимся лицомъ замахала руками: она не могла слышать имени мужа.
— Нѣтъ, я не хочу; и ты останешься у меня, — сказала она послѣ небольшого молчанія.
Но времена наступили другія: воля Серафимы Павловны, столь долго рѣшавшая всѣ домашніе вопросы, уже не поддерживалась ни волею мужа ни деньгами; Марѳа уперлась.
— Воля ваша, мнѣ невмоготу. Сергѣй Антоновичъ тоже требуютъ по-новому; гдѣ ужъ мнѣ съ ними?…
— Но хозяйка, госпожа — я, я одна! воскликнула Серафима Павловна.
— Оно такъ-то такъ, — отвѣчала Марѳа, — но молодые господа волю и верхъ взяли, и я не могу.
— Какъ хочешь, — сказала Серафима Павловна, — послѣ, теперь поди, оставь меня.
Марѳа вышла. Серафима Павловна принялась шить въ пяльцахъ очень прилежно, но вдругъ положила иголку, сняла съ пальца наперстокъ, отодвинула пяльцы и заплакала, заплакала безпомощными дѣтскими слезами. Мысленно она призывала своего друга, своего отнятаго у ней такъ внезапно покровителя, хранившаго ее съ заботливостію отца и лелѣявшаго ее съ нѣжною любовію мужа, къ которому она привыкла прибѣгать со всякой бездѣлицей. Серафима Павловна, закрывъ лицо платкомъ, упала головою на пяльцы и безутѣшно рыдала.
Въ дверяхъ показался Сережа, и въ одно мгновеніе его лицо измѣнилось; онъ испуганно взглянулъ на мать и бросился къ ней.
— Милая! Мама милая, что случилось? воскликнулъ онъ, обнимая ее. — Кто огорчилъ васъ? О чемъ, милая, вы такъ горько плачете?
Она не отвѣчала. Онъ сталъ передъ ней на колѣни и взялъ одну изъ ея рукъ.
— Мамаша милая, скажите, что съ вами?
Она обвила его рукою за шею и проговорила сквозь слезы:
— Одна я осталась, одна! Не къ кому итти, некому сказать!
— Что вы, мама! А я? Я всегда тутъ и всегда сдѣлаю, что вы прикажете. На край свѣта пойду, чтобы угодить вамъ; нѣтъ, мама, голубушка, пока я живъ, — вы не однѣ. Только скажите, что вамъ угодно.
— Такъ на край свѣта пойдешь, — сказала она, отнимая руку отъ глазъ и улыбаясь ему сквозь слезы, какъ она когда-то имѣла обыкновеніе улыбаться мужу, ибо сердце ея внезапно растаяло отъ ласковыхъ словъ сына, — такъ на край свѣта пойдешь? Нѣтъ, я не пущу тебя, а привяжу вотъ тутъ, подлѣ себя, на веревочку. Мальчикъ ты мой! Но гдѣ ты былъ такъ долго? Гдѣ болтался? Лекціи давно окончились.
— Я, мама, былъ по дѣламъ.
— Какія это твои дѣла? сказала она серіознѣе.
Онъ не хотѣлъ ни сказать ей правды, ни еще менѣе солгать и повернулъ разговоръ въ другую сторону.
— Я былъ у Ракитиныхъ. Соня отыскала намъ хорошаго повара, вмѣсто нашей кухарки, которая готовитъ и дурно и дорого. Поваръ знающій, искалъ мѣсто, гдѣ бы дѣла было немного; если вы прикажете, я возьму его.
— Вотъ теперь ты заговорилъ какъ слѣдуетъ, а зачѣмъ вчера ты и Глаша гнали моихъ вѣрныхъ слугъ? (Серафима Павловна упорствовала, употребляя множественное число.) Безъ моего вѣдома распоряжались въ моемъ домѣ!
— Но кого же мы гнали, мама?
— Марѳу; она оставаться не хочетъ при новыхъ порядкахъ, — заговорила Серафима Павловна, опять приходя въ раздраженіе, — а я тебѣ объявляю, что новыхъ порядковъ не хочу, и рѣшительно не позволяю Глашѣ заниматься хозяйствомъ. Это не ея дѣло; изъ этого выходятъ только ссоры, смуты и дрязги. Марѳу я теряю, и какъ останусь безъ нея — ума не приложу. Вѣра одна, надо ей честь отдать, ни во что не вступается и никого не мутитъ. А вы наоборотъ, ты и Глаша, сами молодешеньки и хотите командовать пожилыми… Ну, что жъ ты молчишь?
— Никѣмъ я не желалъ командовать и никого гнать, — сказалъ Сережа, сознавая, что слова напрасны, отчего тонъ его сталъ печаленъ: — я желаю только, чтобы вы были покойны и по мѣрѣ возможности счастливы.
Услышавъ это слово, Серафима Павловна со слезами на глазахъ воскликнула:
— Молчи! Молчи! Никогда!
И опять Сережа обнялъ мать и цѣловалъ ея руки. Они успокоилась.
— Помни же, что я говорю: если Марѳа уйдетъ, — а я думаю, что она уйдетъ: такъ она вами обижена, — я все-таки хозяйство Глашѣ не отдамъ, а тебя прошу и приказываю тебѣ не брать тона хозяина и повелителя. Вотъ еще выискался патріархъ! Молодъ! Слышишь?
— Слышу, мама, и постараюсь все дѣлать, какъ вамъ угодно.
Сережа вышелъ отъ матери и нашелъ Глашу въ каморкѣ Дарьи Дмитріевны, гдѣ она частенько сиживала, когда Таня уѣзжала въ деревню. Няня и Глаша очень сблизились со времени несчастій Боръ-Раменскихъ. Теперь няня, сидя у окна, вязала чулки Глашѣ и носки Сережѣ, говоря, что это вдвое дешевле; а Глаша сидѣла на низкомъ, когда-то дѣтскомъ стульчикѣ и читала книгу.
— Что здѣсь случилось? спросилъ Сережа взволнованно. — Я нашелъ маму въ слезахъ.
— Въ слезахъ! воскликнула Глаша съ удивленіемъ.
