В 1925 году мы поехали группой на гастроли в Ростов и Минеральные Воды. Конферировал я, Гаркави мне помогал. Как помогал? Теперь это было бы очень просто: кто-нибудь написал бы для нас остроты, репризы, интермедии, я играл бы их, а он подыгрывал. Но, во-первых, подыгрывать неинтересно, а во-вторых, тогда для конферансье никто ничего не писал и не придумывал, да и сам конферансье почти ничего заранее не готовил. А было у нас с ним так: перед каким-нибудь номером Миша просил меня: «Алексей Григорьевич, дайте я сейчас поговорю». Он шел на просцениум, а я стоял за занавесом наготове: если Миша зарапортуется или обидит кого-нибудь, я тут как тут и перевожу разговор в другое русло. Ведь я хозяин концерта и отвечаю за ошибки молодого Гаркави.
Михаил Наумович и позже любил вызывать зрителя на разговор, экспромтом отвечать на вопросы, на записки, и делал он это всегда весело, занимательно, изредка не очень остроумно, но всегда «с пылу с жару»: отвечал моментально. Но тогда, в 1925 году, он делал это неправильно.
Я всегда считал, что если кто-либо из публики заденет вас грубо, пошло, оскорбительно, бейте его безжалостно, издевайтесь над ним — зрители будут на вашей стороне. Гаркави же в те времена нарочно вызывал кого-нибудь из зрителей на разговор, незаметно наводил на нужную ему реплику и бил заранее приготовленной злой шуткой, стараясь повеселить зал издевкой над неповинным зрителем. Я категорически запретил ему это: «Человек пришел получить в театре удовольствие, и он не враг вам, а друг, а вы его ни за что ни про что срамите перед всем залом. Нельзя так!»
И Гаркави, умный, талантливый человек, согласился со мной. Но… на утро мы поехали со спектаклем в Пятигорск. Представьте себе переполненный вагон, многие стоят. Актерики наши играют в игру. Задают друг другу загадки, скажем, так: что такое — начинается на Щ, кончается на К, пять букв, сукин сын? Оказывается — щенок, и весь вагон смеется! Когда очередь загадывать дошла до Гаркави, он привстал, и какой-то пьяноватый человек плюхнулся на его место. И, хотя все кругом протестовали, он не уходил и уже начал грубить.
Тогда Миша громко сказал: «Игра продолжается! Что такое — начинается на Х, кончается на М, встречается иногда в вагонах?» Тотчас кто-то, самый сообразительный, закричал: «Хам!» «Правильно, хам», — сказал Гаркави и в упор посмотрел на обидчика. Весь вагон долго хохотал, а Миша победоносно взглянул на меня.
Я в душе радовался его находчивости и остроумию, но из пе-да-го-ги-ческих соображений укоризненно покачал головой.
Надо бы вспомнить о моей педагогической работе, но она так разбросана, что и рассказать трудно… А любил я и люблю эту работу, может быть, больше других.
Есть у меня фотокарточки с надписями: «Дорогому учителю». Когда же они у меня учились? И учились ли?
Николай Печковский, общепризнанный чудесный певец-актер. Этот учился. Если в 1963 году он написал «Дорогому другу, учителю», то «друг» относится ко всей его жизни, а «учитель» — к 1918—1921 годам, когда я учил его ходить по сцене, слушать партнера, понимать, что поешь, передавать слушающему не только ноты композитора, но и его мысли и чувства. Да, это ученик.
А многие дарили мне карточки с надписью «Дорогому учителю и другу» после нашей совместной работы над спектаклем. Именно не после учения, а после работы. Ведь если режиссер не очень подчинял себе актера и тот не чувствовал назойливой опеки, но осознавал, что во время работы приобрел новое в понимании пьесы, роли, фразы, — тогда ему, этому актеру, хотелось поблагодарить режиссера не только пожатием руки. Но как? Букет? — глупо. Письмо? — бессмысленно: ведь они рядом! И тогда он писал на карточке: «Дорогому учителю». И не торжественно подносил, а… отдавал при случае.
Регина Лазарева, умная певица-актриса. Мы с ней много работали в Московском театре оперетты в годах 20-х, 30-х, в последний раз в 1941-м, а в 1962-м, на моем юбилее, она подарила мне свой портрет в роли гувернантки-королевы, конечно, с этим самым «другу-учителю». На мой недоуменный вопрос — почему учителю? — она напомнила мне: «В первые дни войны мы репетировали пьесу «Ночь в июне», я играла барышню-мещанку. Она сидела в саду под деревом и развязно рассуждала о творчестве Маяковского. И мы никак не могли найти «зацепки», чего-то очень характерного для образа, и вот ты на одной из последних репетиций крикнул мне из партера: «Регина, у нее все время падают бретельки». Я попробовала — получается! И когда на спектакле я, не снимая, чинила и чинила бретельки и с ниткой и иголкой в зубах, размахивая ножницами, критиковала Маяковского, — это было по́шло. И я поняла, что это и есть «зацепка», основное в ней — пошлость. А кто нашел эту зацепку? Ты, так как же не учитель?!»
И мы заспорили — это учительство или режиссура? Но насчет «друга» согласие было полное!
