Когда у буржуа летчик становится знаменитым, актриса — звездой, изобретатель — удачником, они первым делом делаются миллионерами, а отсюда — все остальное. Ибо там слава без миллионов — ничто, а миллионы и без славы — все. И летчик становится гастролером, аттракционом. И все это за деньги, для денег. А иногда он выбирает путь еще короче: женится на дочери или на вдове миллионера и тогда перестает летать, начинает полнеть, улыбка становится для него противопоказанной, в лице и жестах появляются важность и недоступность, и все его рассказы, воспоминания начинаются с «я»: «когда я летал», «я, когда писал», я, я, я…
А вот наши космонавты, рассказывая о себе, все время кивали друг на друга и говорили: «Когда Герман» или «А вот Юрий»… Я позволил себе написать, что они «и озорные мальчишки». В чем? Вот Юрий объясняет нам, почему они опоздали. «У входа, — говорит он, — нас окружила огромная толпа, и… вот видите, — показывает он на свой китель, — пуговицы оборвали»… И он прыскает в кулак — совсем по-мальчишески.
Герман рассказывает нам смешной случай и сам заливается. А потом опять шутит Юрий: «Нам редко удается видеть, как выступают актеры, потому что мы сами все время выступаем!» И оба они хохочут, показывая полный набор крепких белых зубов, и милым мальчишеским жестом прячут лица в ладони!
Кончается вечер, их благодарят за то, что они приехали. Подходят актеры, режиссеры. И вот возле них одна из самых красивых, самых любимых, самых модных актрис — Юлия Борисова. Воспитанные парни хотят встать, но она удерживает их. По-простецки, уютно улыбнувшись, Юлия Борисова говорит: «А теперь я вас поцелую», — на что парни охотно соглашаются. А мы все, сами того не замечая, растягиваем рты до ушей!
Так почему же мы отказываемся от улыбки в нашей веселой (непременно веселой) профессии? «Без смеха, — скажете вы, — конферансье трудно завоевать симпатии публики». Правильно! Трудно! Смех — чудесная вещь, и без него конферансье на эстраде, как скрипач без скрипки; и нелепо было бы, если бы я стал ссориться с этим попутчиком всей моей жизни! Но… «Est modus in rebus» — есть мера в вещах, говорили римляне, и нельзя позволять смеху гнать со сцены свою робкую и более тонко воспитанную сестру, улыбку! А что легко в искусстве и особенно на эстраде? Говорят, что «эстрада» — иностранное слово. Нет! Я убежден, что русское, исконно русское! Вы знаете слово «страдание», от него происходит крестьянское слово «страда», а от него — «э-страда». Недаром Мария Гавриловна Савина, первая актриса Александринского театра, говорила, что на эстраде чувствует себя, будто в аду на сковородке!
А где легко? Может быть, в цирке? Давайте разберемся.
«Рыжий во фраке» — так называлась статья о конферансе вообще и обо мне в частности в ростовском журнале…
— Выругали вас, Алексей Григорьевич!
— Наоборот, статья более чем доброжелательная.
— Так почему же такое название? Оскорбительное…
— Ничуть не оскорбительное. Рыжий — это клоун, а рыжий во фраке — это конферансье.
— Странно рассуждаете… По-моему, вы должны написать письмо в редакцию, потребовать…
Приблизительно такой диалог происходил между мной и одним театралом в Ростове в 1918 году. Шестьдесят с лишним лет назад.
Не артист цирка, а циркач — вот полупрезрительная кличка, намертво приросшая в те времена к артистам цирка. «Клоун! Рыжий!» — так совсем уж презрительно называли хмурые «люди из общества» этих весельчаков, насмешливых людей, любимцев детей. Клоунами в те годы были иностранные или русские артисты, притворявшиеся иностранцами. Теперь, когда наш советский цирк — желанный и любимый гастролер во всем мире, когда у нас есть очаровательные клоуны, когда слово «рыжий» могло бы стать вполне уважаемым техническим термином, оно, это слово… исчезло! Нет его! Почему? Потому что наш клоун не хитрый, придурковатый хранитель традиций-штампов: выкриков, пощечин, самоунижений, — и он не рыжий. Обязательные для клоунов амплуа — рыжий и белый — исчезли из цирка.
В Государственном училище циркового и эстрадного искусства (конечно, я преподавал на отделении разговорного жанра — силач и ловкач из меня никакой) я часто встречал одного паренька в коридорах, на заседаниях, экзаменах. Когда все уже сидели на своих местах, он все еще двигался, таскал стулья для опоздавших, придерживал дверь, бегал по поручению дирекции, и все у него получалось ловко и… смешно! Глаза (пусть не обижается) плутовские, улыбка заражающая…
Ах, эта самая улыбка! Как она много значит в жизни и еще больше на сцене! Недаром Л. Н. Толстой писал, что «если улыбка прибавляет прелесть лицу, то оно прекрасно, если она портит его, то оно дурно». У этого вовсе не красавца улыбка прибавляла прелести.
Но пора уже сказать, кто это.
Зимой 1969 года пошел я в цирк, на молодежную программу. И программа хороша, и молодой клоун понравился мне с первого выхода. Дальше больше, и вдруг… узнаю! Это же тот, хитроглазый, улыбчатый из училища! Ну конечно, это Евгений Майхровский!
