Только вот никак не желала услышать того, что ей говорил высокородный. Но тут Савер признавал, что кроме слов его хозяина, других доказательств не было. И будь они на суде, никакое признание бы не обелило обвиняемого, если оно не подкреплено словами других свидетелей и подтверждением невиновности. Да и если уж вспомнить, сколько лиори почитала изгнанника за предателя, то было легко объяснить, отчего она так упорно держит оборону, не позволяя себе идти на поводу у чувств, приметных даже стороннему наблюдателю. А то, что Альвия не забыла его хозяина, Савер успел заметить, и теперь по мере сил помогал риору Райверну расколоть этот неподатливый орешек. Хотя в своем упорстве лиори Эли-Борга, кажется, готова была бегать по кругу, как горный гейт. Однако и это прислужник мог объяснить тем, что Перворожденная дала нерушимую клятву, и позволить себе слабину во вред собственному роду уже не может. Она должна была исполнить то, что обещала мертвому отцу, а поколебаться в своей решимости не имела права. Таковы были их верования, и лиори первая была обязана блюсти обычаи…
— Архон, — одними губами произнес Савер. — А ведь это путешествие может стать для хозяина последним, и он сам ведет себя в западню…
Нужно было что-то придумать, и придумать за то время, что они потратят на путь в Эли-Борг, потому что потом могло стать уже поздно. Или же склонить лиори к помилованию… Но возможно ли это, когда изгнанник приговорен не указом, а клятвой, нерушимой и непреложной? Возможно ли, отменить эту клятву? Где искать сведения, кто подскажет? Снова бегство? И сколько можно обманывать смерть, однажды она нагонит и возьмет свое сполна…
Прислужник поежился. В лесу вдруг стало прохладно. В нос ударил тошнотворный запах гниения, и Савер зажал нос и рот ладонью. Озноб пробежал по его телу ледяными иголочками, забрался под кожу, и в глазах потемнело. Прислужник упал на четвереньки, втянув воздух сквозь стиснутые зубы. Но разум продолжал размышлять, и это было с странно и необычно, словно кто-то другой засел в голове, пока Савер пытался избавиться от дурноты. И следующей мыслью было: «А что если только смерть лиори освободит хозяина? Если отдать Альвию Эли-Харту, или даже самому убить ее, то риор освободится от приговора и сможет жить, больше не ожидая удара в спину…».
Савер нахмурился и мотнул головой, пытаясь прогнать неожиданную мысль.
— Он мне этого никогда не простит… Ни за что не простит.
Эта женщина была высокородному дороже ста тысяч слуг. И все-таки смерть Перворожденной освободит хозяина, и если всё сделать незаметно…
— О чем я думаю? — сердито вопросил себя Савер. Он снова мотнул головой, избавляясь от наваждения, и уселся на землю. Смрад вдруг исчез, взор очистился, и дышать снова стало легко. Тело вновь согрелось, и прислужник недоуменно огляделся, пытаясь понять, что сейчас с ним произошло. — Дурь какая. — Он передернул плечами и прислушался, дичь была уже близко.
Харт затих. Жизнь, всегда бурлившая в вотчине горных лиоров, застыла в настороженном молчании. Никто не мог понять происходящего. Их вечно улыбчивый повелитель стал подобен грозовой туче. Вот уже несколько дней он ходил по собственному замку, словно тень, пытливо вглядывался в глаза придворным и слугам. Что он хотел там увидеть, никто не понимал, а Перворожденный не спешил объяснять. Но вдруг пропали несколько приближенных Тайрада, и среди прислуги замелькали новые лица. Проверенная и хорошо вышколенная челядь таяла на глазах, как снег весенней порой.
Эли-Харт спешно менял слуг, стражу, телохранителей. Теперь он никому не мог доверять. В каждом обитателе Харта ему мерещился предатель. Тайрад, главный интриган окрестных риоратов, как никто знал, что измену можно не увидеть даже под собственным носом. И он сам не заметил паутину, сотканную боржцем. Вляпался в нее, запутался, позволил пауку запустить себе в грудь ядовитое жало… Сам!
— Слепец…
О, да-а, он был слеп в своей гордыне. Слишком самоуверен, слишком себялюбив. Он почитал себя за ум и коварство, а сглупил, пригрев на груди змея. Холил, лелеял, вливал в уши отраву ненависти, взращивал ядовитый цветок мести, но он расцвел в саду Эли-Харта, а не Эли-Борга. А он, Тайрад, проглядел! Слуги, телохранители, любовница лиора — они все были преданы изгнаннику, а не своему господину.
— Откуда ждать новый удар? Что ты еще приготовил мне, ублюдок? Что?!
Лиор теперь много думал о том, что происходит у него в замке. Раньше его волновали судьбы чужих риоратов, потому что в Харте он был дома, потому что здесь была его крепость, опора, колыбель его силы и власти. Тайрад никогда не ждал подвоха в стенах родного дома, уже хотя бы потому, что тот единственный, кто мог сплести интриги, уже жил здесь и готовил подлянки для других лиоров. Эли-Харт никогда не видел соперников, равных ему в коварстве.
