– Я тоже, – кивнул Виталий. – Так что продолжайте и впредь во всеуслышание преспокойно любить, возносить и гордиться. Благо, возможностей к тому у вас теперь существенно прибавится. Ну и критиковать плохое не забывайте.
– А… можно?
– Скорее… нужно, – поправил Голицын. – Считайте, что вы зачислены не только в комитет, но одновременно и на вторую должность – вроде тайного ревизора.
Что касаемо самих встреч с «инженерами душ человеческих», то в особенности понравилось Алексею общение с поэтами. Особенно Зинаида Гиппиус со своими стихами, которые, как она многозначительно сказала, посвящены Н. А. Для расшифровки инициалов особого ума не требовалось. Строки говорили сами за себя:
А чуть погодя она, исполняя тайную просьбу Голицына, выдала, глядя в упор на юного подростка, строки о матерях, потерявших сыновей. Это чтоб императору меньше думалось о продолжении боевых действий против Германии.
Под конец же, проявив инициативу, скромно сообщила, что у неё имеется особое стихотворение, посвященное некоему А. Н. И проникновенно прочла, глядя в упор на юного подростка:
Словом, запомнилось Алексею та встреча. Ещё бы! Не каждый день поэтессы, известные всей России, стихи тебе посвящают. Голицын, правда, сильно усомнился в искренности Гиппиус: скорее всего, дамочка вовремя подсуетилась, подыскав из уже написанного ею самое подходящее для посвящения императору, но так ли уж оно важно?
Самому Виталию на том мероприятии больше прочих отчего-то запомнился Блок. Может, внешним видом. Уж больно измождённым выглядел бывший певец «Прекрасной дамы». Краше в гроб кладут. Да и коллеги его отчего-то чурались. Даже рядом никто не сел – все места по соседству свободными оказались. Кроме одного, но оно не в счёт, ибо стул заняла Любовь Дмитриевна Менделеева, отчасти скрасив одиночество супруга.
Виталий поинтересовался об этом у Гиппиус, но та только фыркнула:
– Я понимаю, светлейший князь, вам некогда читать последние поэтические новинки. Иначе вы бы не спрашивали. Но как-нибудь на досуге пролистайте некую брошюрку с так называемой поэмой под заголовком «Двенадцать», и тогда сами всё поймете. Вашу просьбу мы выполнили, пригласили сего… поэта, но общаться с ним после таковских творений – увольте. А печален он вовсе не от отсутствия общения, а от бегства из города упырей-большевиков, кои ему покровительствовали. Если перечислять, в каком количестве различных комиссий и комитетов он у них состоял, – ум за разум зайдёт. Вот и горюет ныне. И поделом.
Факт активного сотрудничества Блока с большевиками был для Голицына внове. Но столь откровенный бойкот коллег по перу не понравился ещё сильнее. Поэт, по большому счету, – большой ребёнок, может и заблуждаться. А то, что большевики его в свою упряжку впрягли, – понятно. У них такие знаменитости на вес золота. Так теперь травить его за это?!
И когда тот, тихонько шепнув что-то на ухо жене, поднялся со своего стула, по всей видимости собравшись уходить, Виталий окликнул Блока:
– А мне довелось читать ваши последние сочинения, Александр Александрович. В том числе и «Двенадцать». Наизусть процитировать не смогу, память на стихи скверная, но строки «в белом венчике из роз впереди Исус Христос» запомнились.
Блок вздрогнул и затравленно посмотрел на Голицына, явно ожидая очередной выволочки. У Виталия аж сердце защемило, так жалко его стало. Но он, взяв себя в руки, невозмутимо продолжал:
– Знаете, очень мудро написано. Должен же Спаситель благословить безвинно умирающих от рук этих бандитов. А если брать в целом – я просто восхищён! С большой издёвкой вы эту свору продёрнули,
И он процитировал:
