И далее конкретизировал, подсказав тематики. К примеру, за самое лучшее произведение для детей и юношества, за исторический роман, за военную повесть, детектив, фантастику и так далее. Он сам, к сожалению, имеет не так уж много времени, но всячески стремится почитать на досуге, хотя бы урывками, так что касаемо премии за лучшее произведение для детей и юношества может хоть сейчас подсказать фамилии двух чудесных литераторов с их «Сказочками» и «Крокодилом». Взоры присутствующих тут же устремились в сторону хозяина дома Фёдора Сологуба и засмущавшегося Корнея Чуковского.
После чего Алексей твёрдо пообещал, что за выделением денег для премий дело не станет. Великие княжны субсидируют на правах председательниц комитетов. И время для обсуждения произведений соискателей изыщут. Да, ныне его сёстры уже выехали обратно в Москву, но не так уж далеко от Санкт-Петербурга Белокаменная, посему милости просим всех членов комиссии в Кремль.
Это была вторая из домашних заготовок. Тут уж не намёком – напрямую предлагалось перебраться в новую столицу.
Ну а насчёт обаять, дабы восторженные отклики об императоре, не просто поползли – побежали, полетели, проблем вообще не было. Миловидное лицо, приятные манеры, умение внимательно выслушать – всё это в совокупности вызывало умиление в доверчивых сердцах литераторов, артистов, музыкантов, художников и журналистов.
Да и касаемо ума никаких проблем. В ход в обилии шли цитаты, коими Голицын на пару с Солоневичем предусмотрительно снабдили Алексея.
Имелись среди них откровенно пафосные, вроде высказывания Пушкина. Но всё равно присутствующие дружно аплодировали словам юного царя, когда он заявлял, что готов вслед за гениальным поэтом повторить: «Ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог её дал».
Впрочем, другие цитаты тоже вызывали не меньший восторг – уж больно серьезно, а главное, с чувством произносил их Алексей. В том числе и полушутливые фразы, вроде его замечания, что он может за один день сделать десять князей и двадцать графов, но ему не под силу за всю свою жизнь сотворить хотя бы одного Брюсова, Блока, Есенина, Бунина, Куприна, Мережковского, Гиппиус (непременно из числа тех, кто в данный момент присутствовал на встрече). И сердца упомянутых до краёв наполнялись гордостью.
А на счастливцев, которым император, по условному знаку Голицына, предрекал всероссийскую славу, глядели во все глаза, ни минуту не сомневаясь, что пророческие слова непременно сбудутся – уж очень уверенно они звучали.
Более того, даже именитый «буревестник революции», как-то побывавший на одной из встреч, при упоминании своего имени, настолько расчувствовался, что публично покаялся в своих прошлых грехах. Да ещё изловчился в конце отвесить увесистый комплимент самому царю.
Дескать, он считал большевиков чуть ли не за ангелов, и лишь ныне, узрев перед собою подлинного, уразумел, насколько глубоко ошибался. И ныне склоняется пред ним в нижайшем поклоне, но не из раболепия или угодничества, а от искреннего восхищения его многочисленными достоинствами и будет счастлив хоть чем-то искупить свою безмерную вину.
Горький на самом деле низко склонился, а, разогнув спину, подытожил:
– Молю же господа лишь об одном – дабы дал долгих лет жизни моему тёзке царю Алексею, дабы при Серебряном государе у России наступил золотой век.
– Не погорячились ли вы, Алексей Максимович? – коварно заметил Голицын. – Чтоб золотой век наступил, императору до-олго править надобно. А что если после того, как государь порядок в стране наведёт и обещанный референдум объявит, люди при голосовании республику выберут?
– Да как у вас только язык повернулся такое произнести?! – чуть ли не взревел Горький. От могучего рыка все присутствующие мгновенно притихли и последующие слова «буревестника революции» (впрочем, теперь уже бывшего) прозвучали в абсолютной тишине. – Нагляделись на сих говорунов демократических, довольно! Про большевиков и вовсе умалчиваю. Кто же в здравом уме Золотой век на Каменный сменяет?! Разве умалишённый! А оных к голосованию, слава богу не допускают.
– Всё зафиксировал, Лукьяныч? – чуть погодя спросил у Солоневича сияющий Голицын и, дождавшись утвердительного кивка, негромко шепнул ему. – Это ж не просто бомба – фугас авиационный. Впору в кабак завалиться. Такое непременно обмыть надо.
Правда, однажды восторг и безмерное обожание, смешавшись с экзальтированностью и неуравновешенностью некой особы, сыграл дурную шутку, приведя к курьёзному случаю.
– Государь, отныне моя жизнь без остатка принадлежит вам и только вам одному. Я так в вас влюблена, что жажду немедля доказать это, – и писательница Анастасия Чеботаревская[39], жена хозяина дома литератора Сологуба, закатив глаза в молитвенном экстазе, вдруг истерично завопила: – Хотите, я сию минуту принесу вам её в жертву?! – и в следующий миг откуда ни возьмись в её трясущейся руке оказался здоровенный столовый нож.
Прочие гости, остолбенев, лишь безмолвно взирали на эту сцену.
