Следующий день был самым обычным. Предстоял ничего не значащий выезд во исполнение просьбы местоблюстителя патриаршьего престола протопресвитера Шавельского. Праздник всё-таки, Вознесение – один из двунадесятых, то есть очень важных, вот тот и вышел ещё три дня назад на императора с просьбой показаться перед всем честным народом, приняв участие в торжественном богослужении в храме Христа Спасителя.
А отказаться нельзя – всем, но в первую очередь остальным иереям, надо как можно чаще демонстрировать доброе отношение императора к отцу Георгию. Чтоб на предстоящих выборах патриарха ни у кого не возникло колебаний.
Тем более в эти дни, когда церковь, по весьма настоятельной рекомендации Регентского совета, обсуждала вопрос изменения процедуры голосования при избрании главы русской православной церкви. И впрямь, зачем вытаскивать жребий, если один из кандидатов набрал больше половины голосов. Иначе запросто может случиться так, что патриархом окажется какой-нибудь архиепископ или митрополит, за которого проголосовала десятая или двадцатая часть собравшихся.
А что, слепая судьба любит пошутить таким образом, с неё станется. Наглядный пример перед глазами: московский митрополит Тихон, ставший при голосовании третьим и набравший всего четверть голосов.
Добираться до собора было всего ничего. И предчувствия у меня никакого не имелось. Наверное, старый стал, обленился.
Дорогу туда прошли, как и положено, пешком. В смысле, мужики. Женщинам (царским сёстрам и бабуле) поблажка, они прикатили в экипажах. То есть из дам нас сопровождала одна Лайма, держа руки в неизменной муфте.
Отстояв службу, неспешно направились к выходу. Тогда-то меня и кольнуло в сердце. Слегка, крохотной булавочкой. В иное время, годиков на пяток раньше, это перфоратор был бы, а сейчас…
Говорю же, расслабился.
Иголочку я тем не менее игнорировать не стал – мало ли какую гадость сулит. Внешне, разумеется, вёл себя обычно, не подавая виду, но по сторонам поглядывал куда внимательнее. Хотя исключительно на всякий случай, поскольку, честно говоря, подумал про иную неприятность. Насчет неё и подстраховался в первую очередь. И Нагорному посоветовал повнимательнее за Алексеем приглядывать, и самого царя про ступеньки предупредил. Споткнуться да шмякнуться недолго, а мне потом расхлебывай, в смысле лечи.
Дошло до меня, что иголочка совсем об ином предупреждала, когда я напоролся на некий взгляд из собравшейся толпы. Что-то он мне напомнил. Эдакий сосредоточенный, можно сказать, сфокусированный. Лишь спустя пару секунд осенило – так снайпера смотрят, когда целятся. Ошибки быть не могло – сотни раз я его у своих подопечных девчонок видел на стрельбище.
И в тот же миг иголка неожиданно в гвоздь превратилась. Здоровенный, сантиметров двадцать. Да и как иначе, если я лицо узнал. Виделся я с этим человеком всего ничего, но запомнился он мне на всю жизнь.
А дальнейшие события такую скорость приобрели – успевай описывать, потому что рука у глядевшего резко вытянулась, а в ней… И я понял – остановить убийцу мне не успеть. Разве… сменить жертву. И в следующий миг я всем телом откинулся назад и вбок, загораживая спускавшегося вслед за мной Алексея.
О предупреждении остальных речи быть не могло – от непоправимого отделяли мгновения. Оставалось надеяться, что бдительная Лайма сама сообразит, телохранители-близнецы тоже не оплошают, ну и люди Герарди, мелькающие в толпе, свою работу выполнят на совесть.
Но главное предстояло осуществить мне. Я понял, что успел, когда раздался гром револьверного выстрела, и мигом позже ощутил тупой удар в сердце. Боли не почувствовал, а может, поначалу не до неё было. Второй прогрохотал следом, и тогда я наконец её ощутил. Но в плече. Всё правильно, ствол всегда ведёт чуть вверх. Еле заметно, но…
Додумать не успел – перед глазами поплыло, ноги, ставшие непослушными, начали почему-то подкашиваться, и меня обволокло блаженное забытье.
Очнулся я в постели. Рядом сидела Лайма. Спросила, как себя чувствую. Я еле заметно кивнул. Она довольно улыбнулась и, не дожидаясь моего вопроса про Алексея, принялась сама рассказывать, что было дальше.
Оказалось, полный порядок. Юровский успел выпустить всего две пули, и обе оказались во мне. Надёжно я юного царя закрыл. А дальше ребятки-телохранители спохватились, чётко по схеме действовали. Сработали на автомате, чего Лайма от них во время учёбы добивалась. Один Алексея в свои медвежьи объятия сгрёб, а сам вниз, на ступеньки завалился. Второй же сверху обоих накрыл для вящей надёжности. Причём по уму, как учили – опираясь на локотки, чтоб не придавить, не помять императора.
Ну а сама Лайма, пистолет из муфты выхватив, садить начала в рожу поганую. Удивительно, но ни разу в случайного зеваку из толпы не угодила. Впрочем, понятно, они при первом же выстреле Юровского в стороны от него раздались. Зато тот так и остался на месте стоять, пытаясь стрельбу продолжить. Короче, уложила она его.
Получается, всё хорошо.
