В Москву Голицын вернулся как нельзя кстати. О том, что со здоровьем Алексея вновь нелады, он понял по встретившемуся ему в Кремле Боткину. Хмурое лицо доктора буквально осветилось от радости, едва он увидел Виталия.
Ну да, подросток и есть подросток. Пускай четырнадцать вот-вот стукнет, и сам помнит, что следует беречься, но… Да и не шалость виновата оказалась – нелепая случайность. Шёл, шёл и вдруг, зацепившись ногой о край ковра, споткнулся и упал. Причём так неожиданно, что обычно расторопный матрос Нагорный не успел его подхватить.
Внутреннее кровоизлияние у Алексея оказалось весьма и весьма обильным. Увиденное Виталием в Тобольске по сравнению с нынешним – всё равно, что обычное русло Волги и её же обильный весенний разлив.
По счастью, ныне отсутствие Голицына уже не было столь трагичным, благодаря совместной хитроумной идее Виталия и Лаймы, разработанной загодя. Если кратко, к юному императору в первые же часы применили метод заместительной терапии как назвала его Лайма. Проще говоря вкололи Алексею те факторы, которые должны быть в крови любого здорового человека, но отсутствовали у царя. Понятное дело, что сами факторы в это время оставались неизвестными, а потому поступили просто: сделали ему обыкновенное переливание крови.
Да, резус-фактор оставался пока неизвестен. Посему имелся риск, ведь если вогнать в человека, имеющего отрицательный резус, ту же самую группу крови, но с положительным, дело могло закончится трагично. Вот наоборот – тогда полный порядок.
Каков резус у царя – бог весть. Следовательно, надо исходить из худшего – отрицательный. И как отыскать с таким же?
Вопросом этим задались ещё на пути в Москву. Гадали недолго: всего несколько часов, когда Виталия осенило.
– А какого чёрта мы тут голову ломаем? У нас куча пленных. Всем им светит как минимум каторга. А то и вышка. При таких обстоятельствах на предложение поучаствовать в неких медицинских экспериментах в обмен на смягчение своей участи согласятся процентов девяносто.
– А дальше? – не поняла Лайма.
– Совсем просто. Ты же говорила, что от незначительного переливания человеку просто поплохеет. Так в чём дело? Подкачивать народцу друг от дружки граммов по сто или двести – и шабаш. Те, кому занеможется, и будут с отрицательным резусом, получившим кровушку от положительных.
– Всё равно Боткин на такой риск не отважится, – вздохнула Лайма.
– А помимо него других врачей нет? Насколько мне известно, Алексея лечила куча медиков. А среди них, как я узнал, Сергей Петрович Фёдоров. Он вообще считается светилом, на которого сам Боткин, хотя и старше его на несколько лет, молиться готов. И, на минуточку, как любит говорить Виленкин, вдобавок Фёдоров – не просто врач, но лейб-хирург, то есть по специфике своей деятельности сторонник энергичных мер. Что такое разумный риск он прекрасно понимает. Если вдумчиво потолковать с ним, продемонстрировав для вящей убедительности свои собственные возможности, думается, санкцию он даст.
Сергей Петрович её действительно дал, хотя и не сразу. Но к тому времени благодаря стараниями Лаймы было подготовлено полтора десятка людей, прошедших отбор и имеющих не просто первую группу крови, но и, судя по негативной реакции на отдельные переливания, отрицательный резус.
Разумеется, Лайма всё равно до жути боялась, но деваться было некуда – когда появится исчезнувший Голицын бог весть, а меры требовалось принимать безотлагательно. Однако страхи оказались напрасными. Всё прошло благополучно и положительный результат не замедлил сказаться.
Правда, эффект от переливания оказался куда меньше ожидаемого. Первоначально была надежда на то, что усилия Голицына теперь вовсе не понадобятся, но оказалось – ничего подобного. Да, Алексею полегчало, но не шибко. Во всяком случае, вмешательство подоспевшего на третий день Виталия царское выздоровление ускорило в разы. Самому же Голицыну, хотя вроде и вовремя остановился, изрядно поплохело, и Боткин немедленно отправил его в постель, наказав отлёживаться аж трое суток.
Правда, скучать не довелось. Да и в одиночестве он, можно сказать, почти не был: всё время кто-то навещал, начиная с сестёр императора. И на сей раз даже сдержанная Ольга Николаевна с чопорной Татьяной Николаевной держались совсем иначе. Теперь они себя вели с ним, можно сказать, словно с близким родственником. Притом горячо любимым.
Про младших и говорить нечего, особенно про Марию. Если б ей позволили, она вообще бы не отходила от его постели ни днем ни ночью. Причем укоризненные замечания Ольги и Татьяны прежнего действия уже не имели. На их слова она твёрдо отвечала, что ныне господин полковник находится на правах раненого, за которыми все они в своё время заботливо ухаживали в госпиталях. Отчего же они хотят лишить заботы светлейшего князя? Особенно если учесть, что его здоровье пошатнулось не просто на фронте в боях за царя и отечество, но при спасении жизни их родного и горячо любимого брата.
