Деваться некуда, отстали. Правда, с одним условием: навещать… исключительно вместе с Анастасией. Одной же не сметь, ибо надлежит соблюдать приличия.
Хватало и других посетителей. К примеру, на второй день (в первый Боткин распорядился кроме сестёр императора никого не допускать) в комнату, где лежал Виталий, не вошёл – ворвался ликующий – иного слова не подберешь – Марков. Чуть пригасив свой пыл, он с трудом изобразил скорбный вид, поинтересовался о здоровье, после чего, не в силах сдерживаться, с загадочной улыбкой заявил:
– А я вам некоего генерала привёл. В коридоре дожидается.
– Генералы вроде по вашей линии, – не понял Голицын. – И кого на какую должность определить, тоже. А у меня и без них забот невпроворот.
– Вот! – весело хлопнул по безвольно лежащей на одеяле руке больного Сергей Леонидович. – Потому и привёл. Помню, как вы сетовали на чрезмерную загруженность.
– И что?
– А то, что он – непростой генерал. Благодаря ему уже к середине шестнадцатого года русский солдат воспрял на фронте духом, ибо неожиданно стало хватать и винтовок, и патронов к ним, и прочих боеприпасов. А всё почему? Нашёлся человек, сумевший наладить их производство в должном количестве. Как он исхитрился прижать к ногтю всех этих заводчиков и прочих жирных господ, не ведаю, да и не важно. Тут как у иезуитов – плевать на средства, коль цель святая.
– И кто же сей… иезуит? – невольно улыбнулся Голицын.
– Некто Алексей Алексеевич Маниковский. Он в чине генерал-лейтенанта, но будь моя воля, я бы ему, ей-ей, погоны с жезлами вручил[14]. Да-да, именно жезлы. Вы вот в пятнадцатом не в столь высоких чинах хаживали, общей картинки не видели, а она, смею заверить, весьма безотрадно выглядела. Я тогда уже временно полком командовал, так не поверите, всякий раз, как маршевые роты ко мне прибывали, за голову хватался от их вооружения: одна винтовка на пять человек. От безысходности команды безоружных формировали, которые только для рытья окопов пригодны. Мы, офицеры, меж собой «ожидающими» их называли.
– Ожидающими чего?
– Смерти товарища, чтоб его винтовку взять, если уцелеет. Каково? Так в моём полку ещё отлично дела обстояли, поскольку каждый второй «мосинку» имел, а кое-где она у одного из трёх, а то и четырёх имелась. И получалось: числом дивизия, а по вооружению – полк. Представляете?!
– Ужас! – искренне отозвался Голицын.
– Не то слово. И вот проходит год, даже меньше, и я вдруг вижу: всё в порядке. Ну а потом, где-то в начале семнадцатого, случайно узнал, за чье здравие свечку ставить. Словом, когда он мне назвался, право слово, чуть не расцеловал. И тут же мысль озарила. Почти кощунственная, но с учётом вашей собственной жалобы… – Сергей Леонидович хитро покосился на Виталия.
– И какая мысль?
– Да вот решил, что он именно тот человек, который в силах часть груза с ваших плеч снять.
– Какого груза?
– Вам решать. Что взвалите, то и понесёт. Правда, сразу оговорюсь, – помрачнел он. – Согласно новых императорских законов Алексей Алексеевич немного того, проштрафившийся получается, поскольку у большевичков служил. До ареста.
– Это не беда. Кушать-то хотелось, вот и…
– Если бы кушать – одно. Но он из идейных побуждений. Дескать, иных сил, могущих Россию с колен поднять, кроме них, не видел.
– Идейный идейному рознь, – хмыкнул Голицын. – у него же не за РСДРП(б) душа болела – за страну. Разница огромная, – и вдруг спохватился. – Подождите. Вы сказали: «до ареста»…
– Да нет, – замахал руками Марков. – Это его сами большевички. Чересчур авторитетный. Опять же, генерал-лейтенант. Выходит, царский сатрап. Как бы чего не вышло. Правда, потом выпустили, однако к тому времени до него о нас слушок дошёл. Да и мир с германцами, на который петроградские власти решили пойти, ему не по нутру пришелся, потому он и…
– Ну вот, сами и подтвердили, что патриот. Значит есть смысл поговорить.
Сергей Леонидович отчего-то замялся.
– Касаемо разговора одна закавыка имеется, – смущённо заметил он. – Уж больно языкаст.
– Неужто круче вас? – улыбнулся Виталий.
– Куда мне до него, – неожиданно серьёзно ответил Марков. – Как я слыхал, некогда один генерал на совещании по прицелам береговой артиллерии заявил, будто никак не может усмотреть, почему прицельная труба, от которой Маниковский отказывался, не даёт нужной точности. Так Алексей Алексеевич при всех предложил ему для лучшего рассмотрения засунуть эту трубу окуляром себе в зад.
– Ух ты! – восхитился Голицын. – И правда круче.
– Да-с. Кое слово подвернётся на язык, тем и огреет. Посему вы не серчайте на него, ежели чего бухнет. Не со зла ведь.
– Куда ж я денусь, – вздохнул Виталий. – Сам не хочу, чтоб мне окуляр в зад воткнули. Даже не со зла.
– Вот и славно. Тогда я зову?
– Только не здесь, в спальне, – остановил Виталий Маркова. – Если он такой резкий на язык, обидеться может. Скажет, вы бы меня ещё сидя на горшке приняли.
– Тоже верно, – уважительно кивнул Сергей Леонидович. – Но и в коридоре как-то…
– Зачем же. Сразу в мой кабинет проведите. Распорядитесь насчет чаю и так далее, а я мигом.
