Покровский вздохнул и принялся пояснять азы политэкономии, втолковывая, что, дескать, за вторым этапом реформы непременно должен последовать третий – изъятие излишков денежной массы. Причина проста. Товаров-то в таком количестве в стране нет, и навряд ли скоро появятся. Следовательно, производители станут требовать три-четыре золотых империала за то, что ранее, до войны, стоило всего один. И получится, что даже невзирая на золото обуздать инфляцию не выйдет.
Тон был самый доброжелательный, но снисходительный взгляд финансиста говорил о многом. Стало ясно, что теперь его мнение о своём начальнике где-то на уровне плинтуса. А если и выше, то ненамного.
«Ну и чёрт с нею, с рухнувшей репутацией!» – беззаботно подумал Голицын. Тем более он вскоре вообще свалит с этого поста. И его уход уже никто не сможет назвать постыдным бегством, ибо главную проблему решить удалось, а текущие дела всегда остаются.
Посему и покидать Особый совет можно «шествуя важно походкою чинной». Благо, есть кому передать бразды правления – Маниковскому, который вовсю налаживал порядок с транспортом, действуя кнутом и пряником в отношении могущественного Викжеля.
Впрочем, со стороны последнего практически не поступало жалоб. Аж удивительно. Очевидно, прежнее положение вещей, когда самонадеянные большевики нагнули их контору в известную сексуальную позу, не нравилось им куда сильнее, посему поведение Маниковского руководству Викжеля ныне казалось уже благом.
И Голицын, внимательно выслушав Покровского, намотал на ус полученные знания, а сам в свою очередь осветил ему остальные два направления главных трат. Это восстановление городов и научные разработки, для которых потребуются гениальные умы. Как зарубежные, при условии их переезда в Россию, так и местного разлива. Для вящей убедительности назвал навскидку несколько фамилий: Циолковский, Сикорский, Зворыкин, Фёдоров, Дегтярёв, Токарев…
Неожиданно вспомнился школьный учебник литературы, рассказывающий об умирающем от голода Блоке. А ещё Грин и Брюсов, которым тоже доводилось несладко. И Беляев. Не говоря про Куприна и Бунина. Да и художников талантливых немало. Один Васнецов чего стоит. А Кустодиев, а Репин? Да мало ли. Ради таких и последнего рубля не жалко. Словом, есть на кого потратиться.
Меж тем Николай Николаевич, чуть помявшись, осторожно заметил:
– Своих гениев поддержать в столь тяжкие времена – дело святое. А то кое-кто и рад бы свой труд государству преподнести, так оно само его отталкивает… из-за таких вот Гальдов.
– Не понял? – вопросительно уставился Виталий на своего собеседника и услышал в качестве наглядного примера рассказ о некоем Михаиле Михайловиче Поморцеве. Дескать, изобрёл тот в своё время как из простой хлопчатобумажной ткани делать сапоги, тем самым заменив ею кожу. И не только сапоги, но и многое другое: конскую амуницию, сумки, ранцы и прочее. Назвал он свой заменитель кожи кéрза.
Что-то знакомое было в названии. Виталий потёр переносицу. Ну конечно же! Просто ударение для него привычнее на на первом слоге, а не на втором, потому не сразу и припомнилось.
Так, так. И что же дальше с этой кéрзой? Или керзóй? Впрочем, неважно.
А дальше, по словам Покровского было следующее. Будучи патриотом, Поморцев в начале войны предложил воспользоваться его патентом бесплатно. Но не взирая на огромную выгоду для государства (и дешевле в несколько раз, и ежегодная огромная, в миллиарды квадратных аршин, экономия той же кожи), на поток керзý так и не поставили. Почему? Ответ прост: фабриканты кожаной обуви сделали всё для того, чтобы чиновники положили положительные рекомендации военно-промышленного комитета под сукно. И сколько изобретатель не обивал пороги разных правительственных учреждений, ничего у него не вышло. Так и скончался пару лет тому назад, не сумев добиться своего.
– Это я к тому, – подытожил Покровский, – что нам чужие гении не надобны. У нас самих левшей довольно. К тому ж всякому известно, сколь тревожно нынче в России. Ежели кто и изъявит согласие на переезд, непременно несусветные деньжищи заломит за беспокойство. И главное, за что? Бог весть какой он там великий. Эти иностранцы зачастую горазды только глотки драть в восхвалении своих соотечественников, а на деле разобраться – пшик один. Свои куда лучше. И под рукой, и обойдутся казне гораздо дешевле. А ведь нам, не забудьте, французам и англичанам теперь старые и новые долги возвращать. Платить-то, – он покачал головой и как-то по-стариковски поджав губы, скорбно протянул: – охо-хонюшки сколько.
– Охохонюшки, – фальшиво согласился Голицын, помня про будущие репарации, – а потому приглашать станем только истинных талантов, уже успевших проявить себя. И то выборочно. Словом, пшика не будет, обещаю. А когда война закончится, те же химики, авиаконструкторы, оружейники и прочие кудесники из Германии нам и вовсе в копейки обойдутся. Зато выгоду такую получим…
– Ой ли?
