Едва последний корабль остановился, как с его палубы взлетела зелёная ракета. Повинуясь условному сигналу, на всех семи эсминцах с мачт поползли вниз красные флаги. А буквально через пару минут над каждым кораблём гордо взвились Андреевские стяги.
Едва произошла эта метаморфоза, как в следующую минуту жерла орудий, до того угрожающе устремленные в сторону набережных Петроградского и Адмиралтейских островов, принялись медленно поворачиваться в сторону крепости.
Всё происходило в полном безмолвии. Солдаты еще не прониклись пониманием того, что смертельная опасность для них миновала. И вдруг кто-то негромко, словно опасаясь спугнуть произошедшее на их глазах, тоненько, совсем по детски, с жалобными интонациями пискнул: «Ура?» А уже в следующее мгновение тишину разорвал истошный многотысячный ликующий рев, вырвавшийся из тысяч глоток. В воздух там и тут полетели шапки, а кое-кто от избытка чувств и вовсе принялся палить в воздух.
Яков Александрович был куда более сдержан. Но и он, нарочито медленно сняв с себя фуражку и достав из кармана платок, принялся вытирать пот со лба. После чего, повернувшись к Голицыну, деликатно заметил:
– Волшебство, светлейший князь, у вас получилось весьма эффектное. Пожалуй даже чересчур. Аж меня пробрало. Вы уж, голубчик, будьте любезны на будущее предупреждать, когда вновь нечто эдакое наколдуете, а то ведь так и до инфаркта недалеко…
Голицын открыл было рот, дабы пояснить, что он здесь абсолютно ни при чём. Благодарить надлежит лишь контр-адмирала Щастного, который по всей видимости организовал это. Однако едва начал говорить, как понял: Яков Александрович ему всё равно не поверит. И Виталий махнул рукой, оборвав себя на середине. Пусть Слащёв думает, что хочет. В конце концов лавровый венок от будущего вице-адмирала всё равно никуда не уйдёт, равно как и очередной георгиевский крест.
…Расчёт Щастного оказался точным. Не такие уж и могучими орудиями были оснащены эсминцы. Обычные четырёхдюймовки, то бишь калибром 102-мм. И не столь много их имелось на каждом из кораблей. Но наглядная демонстрация того, на чьей стороне ныне Балтийский флот, ввергла латышей в шок.
Деморализованные происходящим, они, вознамерившиеся поначалу содрать для себя как можно больше, вмиг подрезали свои требования. Не до жиру, быть бы живу. И вскоре стрелки, согласившись с предложенными им условиями, принялись выводить узников из тесных камер Трубецкого бастиона.
Государь вступил в Питер спустя трое суток. Наверное, никогда толпа столь восторженно не встречала царскую процессию.
Увы, это был праздник «со слезами на глазах», в том числе и для царской семьи, ибо далеко не все дожили до этого светлого дня. Погибли в результате красного террора Вырубова, не дотянул до торжества монархии и Николай Николаевич Марков-второй, организовавший, пусть и с «помощью» Дзержинского[31], выезд группы офицеров и генералов для спасения бывшего императора и его семьи.
А впереди наряду с радостными мероприятиями ждало и траурное: торжественное захоронение и отпевание останков одиннадцати Романовых, включая великих князей и трех Константиновичей.
Имелась опаска у Виттельсбаха, что, воодушевлённая взятием Северной Пальмиры, армия ринется дальше, немедленно атакуя его дивизии. Если бы он знал, что происходит в Регентском совете, встревожился бы куда сильнее. На сей раз бывшие великие князья выступали единым фронтом, включая обычно тихих Андрея Николаевича и Петра Владимировича.
О причине столь яростного всплеска патриотизма Голицын догадывался: происки французского и английского послов, чьи войска сейчас, в кои веки проливая не русскую, но свою собственную кровь, отчаянно дрались на Марне. А может, не только происки, но и… деньги. Имелись сведения, что завелись они откуда-то у Кирилла Владимировича. Да и у «черногорочки», то бишь жены Петра Николаевича, тоже.
На их сторону встала и его главная и доселе верная союзница – вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Оказывается, немцев она ненавидела люто. Сказывалась датская кровь и давняя обида за отобранные Германией у её родины территории. А под её влиянием за спешное наступление ратовали и внучки, Ольга с Татьяной. Не говоря уже о Татищеве, Долгоруком и Коковцеве.
Вдобавок истерично завизжала пресса. Дескать, после грандиозных побед на внутренних фронтах давно пора обратить взор на внешний, а окраины, где затаились недобитки, могут и подождать.
Разумеется, чуть ли не в каждом предложении звучали слова «честь», «обязательства», «святой союзнический долг» и прочие. А наряду с ними – недвусмысленные намёки на возмутительное промедление, граничащее с трусостью и откровенным предательством. Наиболее нахальные даже называли фамилии главных виновников и указывали конкретные суммы, полученные ими от кайзера.
