Однако на дворе стоял уже не шестнадцатый и тем паче не семнадцатый год. Едва кое-кто из особо рьяных писак перешёл к прямым обвинениям, Солоневич, назначенный председателем Комитета по цензуре, сделал звонок Герарди. На следующий день самые наглые оппозиционные газеты оказались закрытыми, а их редактора вместе с наиболее горластыми авторами – в Крестах.
Там им первым делом предложили предъявить доказательства изложенных в их статьях конкретных фактов, посулив в таком случае принести публичные извинения. Те в ответ испуганно прятали глаза, что-то жалобно блеяли в свое оправдание, но предоставить ничего не могли.
А коль таковые отсутствуют…
Увы для арестованных, но срока за клевету, в общем-то небольшие, ещё в Оренбурге императорским указом были сильно увеличены. Нет, не для прессы – вообще. Цель, как говорилось в преамбуле, самая благая – оградить добропорядочных людей от всякого рода злопыхателей.
Плюс военное положение, во время которого подразумевалось двойное увеличение любого наказания. Звучало логично: всякий, совершающий преступление, невольно играет на руку внешним врагам государства, следовательно, пускай и косвенно, совершает государственную измену.
Словом, авторы, схлопотавшие в конечном итоге год-два, могли считать себя счастливчиками. Прочим же журналистам вполне хватило оных наглядных примеров, дабы умолкнуть. Тем более, вместе с авторами в соседних камерах до суда разместили редакторов. Для острастки, чтоб наперёд требовали от своих корреспондентов подтверждения указанных в их статьях фактов. Эти в подавляющем большинстве отделались куда легче, оказавшись приговорёнными к условным срокам.
Ни один из послов на личную аудиенцию к императору не напрашивался. Бьюкенен, памятуя предупреждение Голицына, и сам не лез на глаза государю, и французам отсоветовал. Правда, чуть погодя всё равно пришлось. Король Георг очевидно решил, что раз он предоставил кредит (загруженное золото находилось на пути во Владивосток и в Романов-на Мурмане), значит, за кровь и смерть кузена расплатился сполна. Словом, набравшись наглости, он направил Алексею телеграмму. Благо, повод имелся – взятие Петрограда.
Помимо поздравлений он самым нахальным образом написал в ней: «
Виталию, присутствовавшему на встрече императора с английским дипломатом, отчего-то вспомнился эпизод из гайдаевской киноленты.
«Так что передать мой король?»
Помнится, в комедии «Иван Васильевич меняет профессию» шведский посол Кемскую волость требовал. Скромно. Но англичане в разы наглее шведов. Им объявление об открытии военных действий подавай. Завтра же. В крайнем случае – послезавтра.
«Эх, жаль ордена у англичанина нет – спереть нечего, – мелькнуло в голове Виталия, но тут же на ум пришло успокоительное. – Впрочем, я уже спер. И в сотни раз дороже, князь Милославский отдыхает».
На душе полегчало. и он вспомнил об условном сигнале императору. О нем он условился с Алексеем заранее.
«Если подмигну, а потом изображу нечто, это тебе знак: постарайся повторить».
Как мог, скроил «рожу бульдожью». Юный царь пусть и с опозданием на пяток секунд, но вспомнил инструкцию и, спохватившись, продемонстрировал Бьюкенену похожую. Вышло неплохо. Да что там, судя по тому, как отшатнулся дипломат, просто отлично.
«Не иначе вспомнил, по чьей вине погиб его отец», – логично рассудил англичанин и, торопливо уверив, что явится за ответом позднее, спешно ретировался.
– И что мне с этим делать? – позже уныло спросил Алексей у Голицына, демонстрируя текст телеграммы.
Тот тяжело вздохнул. Вообще-то Виталий рассчитывал на иное: к середине лета немецкое наступление во Франции должно было остановиться. Однако по здравому размышлению понял свою ошибку. Сам же и виноват, поспособствовав тому, что Людендорф получил несколько десятков свежих отдохнувших дивизий. Они-то ныне и вгрызались в союзников.
Кроме того в Берлине учли новую расстановку сил, в том числе и в России, приняв во внимание твёрдое заверение Виттельсбаха, будто русские в этом году не начнут боевых действий. Следовательно некоторый люфт во времени у них имелся и следовало использовать его по максимуму.
