Стейплс защищает свой тезис, утверждая, что для удовлетворения капитализм оставил Черному мужчине лишь его пенис и «особую ярость». Разве эта ярость более легитимна, чем ярость Черных женщин? И почему Черные женщины должны молча терпеть мужскую ярость? Почему ярость мужчины не направлена на те силы, которые ограничивают его самореализацию, то есть на капитализм? Стейплс видит в пьесе «Цветным девушкам» Нтозаке Шанге[48] «коллективную жажду Черной мужской крови». Но это мои дочери и мои Черные сестры лежат вокруг меня и истекают кровью, утолившей жажду наших братьев.
В какой теоретический анализ Стейплс впишет Патрисию Коуэн? Она откликнулась на объявление в Детройте, приглашавшем Черных актрис на пробы для пьесы «Молот». Когда она играла сцену ссоры на глазах у брата драматурга и своего четырехлетнего сына, Черный драматург взял молот и забил ее до смерти. Сможет ли «сострадание к заблудшим Черным мужчинам», к которому призывает Стейплс, вернуть к жизни эту молодую мать, найдет ли оно какое-то оправдание ее бессмысленной смерти?
Чувство растоптанности, которое переживают Черные мужчины, их трудности, их страх уязвимости – всё это должно быть предметом разговора, но говорить об этом должны не Черные женщины и не тогда, когда это происходит за счет нашей «особой ярости».
Если наше общество приписывает Черным мужчинам роли, которые не позволяет им выполнять, неужели Черные женщины должны смиренно выравнивать эту несправедливость за счет собственных жизней, или всё-таки измениться должно общество? И зачем Черным мужчинам принимать эти роли как правильные, зачем считать их чем-то еще, кроме дурманящего обещания, которое помогает принять другие грани их угнетения?
Один из инструментов Великого американского двоемыслия – обвинение жертвы в том, что ее сделали жертвой: Черные люди якобы провоцируют линчевание, потому что мы не знаем своего места; Черные женщины якобы провоцируют изнасилования, убийства и насилие тем, что недостаточно покорны, или слишком соблазнительны, или слишком…
Стейплс называет «фактом», что Черные женщины реализуются через материнство, но это факт лишь тогда, когда он звучит из уст Черных мужчин, а любой Черный человек в этой стране – даже женщина «в счастливом браке», – живущий «без накопившейся фрустрации, требующей высвобождения» (!), либо глуп, либо безумен. Попахивает старейшей сексистской уткой всех времен – о том, что женщине, чтобы она «успокоилась», просто нужен «хороший мужчина». Из той же серии: «У меня даже есть друзья…»
Вместо того чтобы начать столь необходимый диалог между Черными мужчинами и Черными женщинами, Стейплс отступает в оборонительную позицию, напоминающую белых либерал/ок в шестидесятые, многие из которых видели в любом заявлении о Черной гордости и самоутверждении непременную угрозу своей идентичности и попытку стереть их с лица земли. Здесь же перед нами умный Черный мужчина, который верит – или, по крайней мере, утверждает, – что любой призыв к Черным женщинам любить себя (причем никто не говорит, что
В этой стране Черные женщины традиционно проявляют сострадание ко всем, кроме самих себя. Мы заботились о белых, потому что были вынуждены – за плату или ради выживания; мы заботились о наших детях, и отцах, и братьях, и возлюбленных. История и популярная культура, так же как и наши собственные жизни, полны рассказов о Черных женщинах, которые проявляли «сострадание к заблудшим Черным мужчинам». Наши израненные, сломленные, избитые, погибшие дочери и сестры – немое свидетельство этой реальности. Мы должны учиться проявлять заботу и сострадание и к самим себе.
В свете того, сколь многим Черные женщины часто добровольно жертвуют ради наших детей и мужчин, этот призыв необходим, и не важно, какое неправомерное применение находят для него белые СМИ. Призыв ценить и любить себя – вовсе не нарциссизм, что Стейплс наверняка хорошо понимает. Нарциссизм происходит не из любви, а из ненависти к себе.
Если у Черных мужчин нет разумной и внятной позиции по этим вопросам – это не ответственность Черных женщин. Слишком часто от нас ждали, что мы будем выполнять все роли для всех людей и говорить от имени кого угодно, только не самих себя. Черные мужчины не настолько пассивны, чтобы Черные женщины говорили за них. Это знает даже мой четырнадцатилетний сын. Черные мужчины должны сами изучать и выражать свои желания и мнения, и они должны брать на себя ответственность за их последствия. Ни одну из этих задач не решает Черный мужчина-интеллектуал, когда попросту ноет о том, что в творчестве Черных женщин не представлена его точка зрения. Угнетатели всегда ожидают, что угнетенные проявят к ним то понимание, на которое они сами не готовы.
Когда Стейплс заявляет, в частности, что уход Черных мужчин из семьи – это форма протеста против того, что решения в доме принимает женщина, этот тезис прямо противоречит его же наблюдениям в «Мифе о Черном матриархате»[49].
