Подземка, поезд АА[161] до Гарлема. Я цепляюсь за мамин рукав, потому что у нее руки заняты покупками, рождественски-тяжелыми пакетами. Влажный запах зимней одежды, поезд качается. Мама замечает свободное сиденье и заталкивает в него мое маленькое тельце, упакованное в зимний комбинезон. По одну сторону от меня мужчина читает газету. По другую – женщина в меховой шапке вперила в меня взгляд. Ее губы кривятся, она таращится на меня, потом переводит взгляд вниз, и я повторяю за ней. Ее рука в кожаной перчатке дергается к тому месту, где моя новенькая голубая штанина касается ее блестящей шубы. Она рывком пододвигает шубу поближе к себе. Я смотрю. Я не вижу той ужасной вещи, которую она заметила на сиденье между нами, – может быть, там таракан. Но мне передался ее ужас. Судя по тому, как она смотрит, там что-то очень плохое, так что я тоже подтягиваю свой комбинезон к себе, подальше от этого места. Когда я поднимаю взгляд, женщина всё еще смотрит на меня, раздувая ноздри и вытаращив глаза. И вдруг я понимаю, что по сиденью между нами ничего не ползет, – она не хочет, чтобы ее шуба прикасалась ко мне. Мех задевает меня по лицу, когда она встает, передернувшись, и хватается за подвесной ремень на поручне в мчащемся поезде. Дитя Нью-Йорка, я сразу же пододвигаюсь в сторону, чтобы на освободившееся место могла сесть мама. Никто не говорит ни слова. Я боюсь что-то сказать маме, потому что не знаю, что натворила. Тайком я осматриваю штаны своего комбинезона. Есть там на них что-нибудь? Случилось что-то, чего я не поняла, но что я никогда не забуду. Ее глаза. Раздутые ноздри. Ненависть.
Мне три года, и глаза у меня болят от машин, на которых их проверяли. Мой лоб горит. Всё утро мне тыкали, кололи и заглядывали в глаза. Я съежилась в высоком кожано-металлическом кресле, мне страшно, грустно, и я хочу к маме. На другом конце смотрового кабинета глазной клиники группа молодых белых мужчин в белых халатах обсуждают мои странные глаза. В моей памяти остался лишь один голос. «Судя по ее виду, она, похоже, еще и отсталая». Все смеются. Один из них подходит ко мне и говорит медленно и членораздельно: «Ладно, девочка, теперь иди подожди снаружи». Он треплет меня по щеке. Я благодарна за отсутствие грубости.
В «час сказок» библиотекарша читает вслух «Маленького черного Самбо»[162]. Ее белые пальцы держат книжку про мальчика с черным, как вакса, личиком, большими красными губами, множеством косичек и шляпой, полной масла[163]. Я помню, как картинки ранили меня и я снова думала, что со мной, наверное, что-то не так, ведь все остальные смеются, и потом, центральная библиотека отметила эту книжку специальной премией, как нам сказала библиотекарша.
ТАК ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК, A? НЕ БУДЬ ТАКОЙ
Шестой класс новой католической школы, где я первая Черная ученица. Белые девочки смеются над моими косами. Монахиня передает домой моей маме записку, в которой говорится, что «косички в школе неуместны» и что я должна научиться делать себе «более благопристойные прически».
Мы с Лекси Голдман на Лексингтон-авеню, подростки, разгоряченные весной и тем, что мы улизнули с уроков. Останавливаемся у закусочной, просим воды. Женщина за прилавком улыбается Лекси. Дает нам воду. Лекси в стакане. Мне – в бумажном стаканчике. Уже после мы шутим, что зато мой стаканчик складной. Но чересчур громко.
Мое первое собеседование на подработку после уроков. Фирма по производству линз на Нассо-стрит[164] позвонила в мою школу и попросила прислать кого-нибудь из учениц. Мужчина за стойкой читает мою заявку, а потом поднимает на меня глаза, удивленный моим Черным лицом. Его взгляд напоминает мне ту женщину в поезде, когда мне было пять лет. Потом добавляется что-то еще, когда он окидывает меня взглядом с головы до ног и задерживается на моей груди.
Моя светлокожая мать оберегала мою жизнь в среде, где моя жизнь не была сколько-нибудь ценной. Для этого в ход у нее шло всё, что было под рукой, – а такого было немного. Она никогда не говорила о цвете. Моя мать была очень храброй женщиной, рожденной в Вест-Индии[165], неподготовленной к америке. И она обезоруживала меня своим молчанием. Иногда я догадывалась, что это неправда, будто никто больше не замечает цвет. Я темнее, чем обе мои сестры. Мой отец темнее всех нас. Я всегда завидовала сестрам, потому что мать думала, что они такие хорошие девочки, а я плохая и от меня одни проблемы. «Дьявол в тебе сидит», – говорила она. Они опрятные – я неряха. Они тихие – я шумная. Они послушные – я грубиянка. Они брали уроки фортепиано и выигрывали призы за безупречные манеры. Я украла деньги из папиного кармана и сломала лодыжку, скатившись на санках. Они были симпатичные, а я – темная. Плохая, хулиганка, прирожденная безобразница, каких поискать.
Плохая – значит Черная? Бесконечно оттирать с лимонным соком все трещинки и впадинки моего созревающего, темнеющего тела. О, грехи моих темных локтей и коленок, моих десен и сосков, складок моей шеи и пещер моих подмышек!
