Вульфи, так назвала щенка Сесили за его несомненное сходство с волком, не отличался особой красотой: окрас довольной необычный – весь в черно-белых пятнах, не говоря уже о том, что и глаза тоже разного цвета: один – голубой, а второй – карий. Одно было несомненно: его безраздельная преданность хозяйке, которую он просто обожал. В те самые первые дни после утраты своего ребенка Сесили была настолько поглощена собственным горем, что не обращала внимания ни на что вокруг; бесконечный писк малыша по ночам и с самого раннего утра изрядно действовал ей на нервы, пока она не обнаружила одну удивительную закономерность: стоит ей только принести щенка к себе в спальню, и он тут же мирно засыпает. А иногда, просыпаясь по утрам, она обнаруживала малыша рядом с собой в постели, безмятежно посапывавшего, животиком вверх, удобно устроившего головку на подушке. Несмотря на все свои усилия не влюбляться в щенка, тот сделал все возможное, чтобы завоевать ее любовь. И в конце концов добился своего: мрачная, погруженная в свои невеселые думы, Сесили даже начала улыбаться при виде смешных ужимок этого милого создания, необыкновенно добродушного по своей натуре.
Вот и сейчас Вульфи плелся за ней по пятам, пока она возвращалась обратно на веранду, чтобы допить свой лимонад. Однако у него была одна нехорошая привычка: выкапывать из земли только что посаженные семена, а потому Сесили была вынуждена держать его на привязи, когда возилась в саду. Зато в остальное время он безотлучно дежурил при своей хозяйке.
– Через пару минут я возьму тебя на прогулку, – пообещала она псу. – А пока полежи спокойно.
Сесили допила остатки лимонада и невольно поймала себя на мысли, что с Вульфи она разговаривает чаще, правда в одностороннем порядке, чем с людьми. Спустя пару недель после того, как она потеряла Флер, в Европе разразилась война. Сесили в те дни все еще находилась в больнице. А когда наконец вернулась домой, то по-прежнему пребывала в полнейшей прострации: собственное горе, подобно тяжелой, свинцовой туче, заслонило от нее все остальное, а потому она лишь вскользь зафиксировала в своем сознании начало военного конфликта. Война для нее означала лишь то, что Билл сейчас практически не бывал дома, но и это, по правде говоря, Сесили мало волновало.
Сесили вспомнила тот день, когда к ним приехала Кики, чтобы своими глазами взглянуть на их «Райский уголок», а она в это время заперлась у себя в спальне за закрытыми ставнями и попросила Билла сказать крестной, что она слишком плохо себя чувствует, чтобы встретить ее лично. Кики, по своему обыкновению, привезла с собой корзины, полные шампанского и банок с икрой, но и ее дары, и ее напускная веселость – все это было для Сесили словно нож в сердце, некое проклятье, посланное ей свыше. Единственным человеком, которого она могла видеть и с которым могла разговаривать, оставалась Кэтрин, которая в общении с ней проявляла поистине ангельское терпение, была сама доброта и участие. Рядом с Кэтрин Сесили могла наслаждаться красотой и покоем, царившими в «Райском уголке», забывая о том, что весь остальной мир уже охвачен войной. Родители буквально умоляли Сесили вернуться домой, укрыться в безопасности под надежным крылом Америки, но к тому времени как она немного оправилась для того, чтобы всерьез заняться подготовкой к такому путешествию, даже Билл был вынужден признать подобную затею весьма и весьма рискованной.
– Прости, старушка, но никто из нас не желает, чтобы тебя разорвало на части при прямом попадании немецкой бомбы или чтобы днище вашего судна протаранила какая-то вражеская субмарина. Придется тебе задержаться в Кении и переждать здесь, пока все более или менее не устаканится.
Шло время, но ничто и не думало «устаканиваться». А потому приходилось довольствоваться тем, что есть: занятия садоводством плюс чтение – Сесили уже успела перебрать всю обширную библиотеку мужа. Конечно, будь она сейчас в Нью-Йорке, мама наверняка бы занялась ее реабилитацией на свой манер, таскала бы ее по всяким светским мероприятиям, но сама мысль о подобном пустом времяпрепровождении приводила Сесили в ужас. Прошел уже год после потери ребенка, и постепенно горечь утраты отступала. Сесили даже осознала, что страшно тоскует по своим близким…
Не то чтобы она думала о них днями напролет или предавалась каким-то особо эмоциональным воспоминаниям о родном доме, нет! Сесили уже успела понять, что в жизни горя гораздо больше, чем радости, а потому надо учиться терпеть. А все эти любовные переживания, которые у нее случились когда-то вне рамок своей семьи, принесли ей только неприятности. Можно сказать, ее любовный опыт обернулся сплошным кошмаром.
