– Трудно объяснить. Видишь ли, долгие годы общения с Сесили, Розалиндой, Теренсом и их детьми повлияли на меня, и я выросла добропорядочной христианкой. Я верила в Бога и продолжаю верить в Него и по сей день. А потому сама мысль о том, что можно отнять чужую жизнь, тем более у существа, лишенного, как говорится, права голоса, взять и выбросить его вон на том лишь основании, что, видите ли, сейчас для меня неподходящее время, сама эта мысль показалась мне в высшей степени кощунственной и неприемлемой. Я сказала, что лучше выйду замуж за отца ребенка, но Куйя – Сесили отсоветовала мне подобный шаг. Сказала, что не стоит выходить замуж за человека, которого не любишь, и все это мы как-то утрясем сами, без посторонней помощи. Предложила мне отсрочить на год свое поступление в университет, а там она возьмет заботы о ребеночке на себя, чтобы я смогла продолжить свое образование.
– Какая благородная женщина! Редкостной души человек, – воскликнула я, совершенно искренне восхищаясь Сесили.
– Да, она была такой, моя Куйя. И она любила меня, а я просто обожала ее. Вот так оно все и было. – Стелла слегка пожала плечами. – Я отсрочила свою учебу на юридическом факультете, а спустя семь месяцев родила твою мать.
– Когда это случилось?
– В 1964 году. В том самом году, когда наконец был принят Акт о гражданских правах.
– Я…
«
– И как ты назвала свою дочь?
– Я назвала ее Розой, в честь Розы Паркс, которая стояла у истоков нашего протестного движения. И конечно, в честь Розалинды.
– Красивое имя, – обронила я коротко.
– Она была таким смышленым младенцем. Очень умненькая девочка, – улыбнулась Стелла, но глаза ее наполнились слезами. – Прости меня, Электра. Не знаю, что это на меня сегодня нашло. Обычно я не слезливая. Да и горе это больше касается тебя, чем меня.
– Я тоже не из категории плакс, но в последнее время все чаще замечаю за собой, что глаза у меня на мокром месте. Впрочем, это тоже хорошо – поплакать всласть.
– Наверное. И еще раз большое спасибо тебе за то, что ты восприняла все, что я рассказала тебе, как взрослый и умный человек.
– То есть ты хочешь сказать, что худшее еще впереди, да?
– Боюсь, ты права.
– И что же это? – спросила я, подливая себе в чашку еще немного чая, главным образом для того, чтобы было чем занять себя. Я буквально физически ощущала, как усилилось напряжение вокруг нас: страх неопределенности снедал меня.
– В положенный срок я закончила свою учебу на юридическом факультете, а Сесили в это время смотрела за Розой. После окончания университета я получила работу в Нью-Йорке, стала работать на одну строительную ассоциацию, лоббировать интересы городской администрации и мэра. Подыскивала лучшие жилищные условия для нуждающихся жильцов. На этой почве постоянно возникали всякие споры; так, однажды мне пришлось защищать женщин с четырьмя детьми, которые ютились в одной комнатке без каких-либо санитарных условий… Но конечно, мне хотелось чего-то большего. Я мечтала о серьезных делах, по-настоящему серьезных. Через какое-то время мне предложили вступить в НАСПЦН – Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения, войти в их команду юристов. Мы работали с адвокатами и защитниками по всей стране, консультировали их по вопросам нарушения гражданских прав.
– Прости, но все же поясни мне, что это означает на практике?
– Скажем, арестовывают какого-то чернокожего парня, и всем очевидно, что улики против него сфабрикованы копами, мы проводим собственное расследование и выстраиваем соответствующую линию защиты в суде, помогая адвокатам, участвующим в процессе. Ах, Электра, именно о такой работе я и мечтала всегда, но она отнимала у меня все мое время. Я постоянно была в разъездах, металась из штата в штат, инструктируя адвокатов, задействованных в том или ином судебном процессе.
– То есть дома ты появлялась не часто.
– Увы, но это так. Правда, Сесили всячески поощряла меня в моей работе, она ни разу не заставила меня почувствовать угрызения совести от того, что ей снова пришлось вернуться к домашнему хозяйству и нянчиться с Розой, пока я выстраивала свою карьеру. И все шло хорошо, я приобрела определенную известность в кругах правозащитников. Но потом, когда Розе исполнилось пять лет, все вдруг резко переменилось…
Июнь 1969 года
