– Пару раз случалось. По правде говоря, я даже горжусь тем, что у твоей бабушки богатое криминальное прошлое. Первый раз меня и еще шестерых моих товарищей обвинили в нарушении общественного порядка, дескать, мы устроили потасовку. Полиция действовала тогда предельно жестоко, но меня это мало волновало, впрочем, как и моих друзей. Потому что все мы понимали, что боремся за правое дело – за свободу всего американского народа, и неважно, белый ты или черный, но тебе должны быть гарантированы равные права со всеми остальными гражданами страны. Своей кульминации эти выступления достигли весной 1963 года; я уже училась на последнем курсе колледжа. Атмосфера в те дни была просто сказочной: ты только представь себе, двести пятьдесят тысяч демонстрантов выступили маршем на Вашингтон, и все мы хотели собраться вместе и в спокойной обстановке выслушать выступление доктора Кинга, который именно на том митинге и произнес свою знаменитую речь, поистине ставшую нашим манифестом.
– «
– Да, та самая речь… Четверть миллиона слушателей, и ни одного акта насилия по отношению друг к другу. Это событие… – Стелла слегка запнулась, сглотнув слюну, – оно стало поворотным, можно сказать, судьбоносным моментом во всей моей дальнейшей жизни.
– Догадываюсь, – кивнула я в ответ, в глубине души эгоистично желая, чтобы все эти уроки истории поскорее закончились. – А что было потом?
Стелла негромко рассмеялась.
– Я пошла по проторенной дорожке и поступила здесь же, в Нью-Йорке, в Колумбийский университет на юридический факультет, имея в голове лишь одну-единственную цель на будущее: стать самым знаменитым адвокатом и активистом по защите гражданских прав, которые когда-либо были в Америке. Я чувствовала свое предназначение всеми фибрами души; ведь недаром же, рассуждала я, Господь привел меня в Америку и дал мне все возможности. А для чего? Он сделал это с единственной целью, чтобы я стала помогать своим собратьям, у которых таких счастливых возможностей не было. Однако, как это всегда бывает в нашей жизни, любые грандиозные планы расходятся с той реальностью, в которой мы живем. Так ведь?
– Что ты имеешь в виду? – спросила я бабушку, не совсем уловив смысл ее слов.
Стелла взглянула на меня.
– Знаешь, мне кажется, нам уже пора выпить по чашечке чая, который я тебе пообещала. Я тут купила пшеничных лепешек нам к чаю. Ты любишь пшеничные лепешки?
– Сама не знаю. Они что, похожи на кексы с изюмом? Наша экономка часто пекла такие кексы, потому что их очень любил папа.
– Да, что-то вроде кексов. Сесили и ее подруга Кэтрин просто обожали эти лепешки. Посиди здесь, а я пока все приготовлю.
Итак, я осталась на террасе в ожидании послеобеденного чая, приготовлением которого занялась бабушка. Правда, у меня возникло смутное подозрение, что она решила немного оттянуть время и собраться с мыслями, намереваясь, видно, сообщить мне нечто очень важное. Солнце припекало вовсю, воздух был напоен дурманящим ароматом каких-то незнакомых мне экзотических розовых цветов, свисающих беспорядочной массой с решетки, почему-то от этого запаха сразу же захотелось спать. Я закрыла глаза и стала осмысливать все, что мне только что поведала Стелла, чувствуя себя при этом очень виноватой: ведь я и понятия не имела о том, что сделали эти мужественные женщины, Сесили и Розалинда, для того, чтобы я стала равноправным членом общества и свободным человеком, каким являюсь сегодня.
Для меня история всегда ассоциировалась с древностью: рыцари в доспехах верхом на лошадях или красочные изображения дам на надгробиях в склепах тех церквей, которые мы вместе с отцом посетили в каком-то средневековом городе во время наших летних каникул. Но ведь та история, которую мне рассказывала Стелла, она совсем недавняя, она о том времени, в котором жила и сама Стелла. И не просто жила… Она вместе со своими товарищами, можно сказать, рисковала жизнью ради того, чтобы у меня была свобода быть тем, кто я есть…
Мысль об этом сразу же заставила меня с особой остротой ощутить собственную никчемность. Какая же я эгоистка, подумала я. И еще воображаю, что
– А вот и наш чай! – объявила Стелла, возникнув передо мной с подносом в руках, на котором стоял красивый фарфоровый чайник, две чашечки с блюдцами и молочник.
– Разлей чай, а я схожу пока за лепешками. Не возражаешь?
– Конечно, сейчас налью.
Хотя я и не большая любительница чая, но принялась разливать напиток по чашкам, взяв с подноса маленькое ситечко, которое, как я догадалась, было нужно для того, чтобы чаинки заварки не попали в чашку. Потом я добавила себе молока.
– Это чай дарджилинг, мой самый любимый сорт чая, – пояснила Стелла, вернувшись с кухни.
– Интересно, как это ты усвоила столько чисто английских привычек, если Сесили была стопроцентной американкой? – спросила я у нее и сделала небольшой глоток. И впервые в жизни чай пришелся мне по вкусу.
