— Сало? Яйца? Сметана?
От сала Наташа отказалась. Взяла четыре яйца, поллитровую банку сметаны да кулек сушеных фруктов.
Юрка ожидал Наташу в землянке первой роты, где у окна плащ-палаткой был отгорожен для нее угол. Лежа рядом с дневальным Братухиным на земляных, покрытых соломой и плащ-палатками нарах, он хохотал, задирая ноги.
— Нет, ты отгадай, отгадай, что это? — требовал Федя. — Вникай: и стучиха, и бренчиха, и четыре шумитихи, и хохол, и махор, и змея с хохолком.
— Знаю! Мне дядя Клим загадывал. Это лошадь с телегой.
— Ага. А вот еще: комовато, ноздревато, и губато, и горбато, и кисло, и пресно...
— Комовато, ноздревато? Грязь! Нет, известка! Она когда засохнет, то всегда комовато, ноздревато.
— Думай, думай. Ты три раза на день получаешь это «комовато, ноздревато, и горбато, и губато».
— Если губато, то — лошадь, а горбато — то верблюд...
— А кисло и пресно — тоже лошадь или верблюд?.. Хлеб! Хлебушко — калачу дедушка. Усвоил?
Наташа разложила на столе гостинцы.
— А что я тебе, Юрка, принесла! — Она тут же заставила его выпить два яйца. — Ты совсем худущий! — Отсыпала в пригоршню сушеных яблок и вишен. — Ешь!
Разглядывая в ящике на окне — санчасть все еще была недостроена — коробки и склянки с лекарствами, Юрка говорил:
— Йод я знаю. А вот ас-п-пи-р-и-н — аспирин — для чего? А сы-ты-ры-е-стре-п-то-ци-д, — читал он по буквам, — для чего?
Увлеченные, они не заметили, как в землянке появился замполит. Наташа запоздало вскочила.
— Товарищ гвардии майор, дневальный... — начал Братухин.
— Вольно, вольно. — Клюкин сел за стол, снял фуражку. Наташа поднесла ему кулек.
— Там на дне вишни.
— Ну давай со дна достанем... А ты в школе учился? — спросил Клюкин Юрку.
— Не. Мне только бабушка буквы показывала.
— Ты бы учила его между делом, — посоветовал майор Наташе, подумав, что, чем больше у нее будет работы, тем скорее забудется горе. — Хочешь, Юрка, учиться?
— Хочу.
— Тогда завтра будет первый урок. Так, Наташа?
— Теть Наташа, а у нас будет взаправдашний урок? Как в школе? И писать будем? И считать? А сегодня можно начать?
Но горячность, с которой Юрка ждал занятий, скоро прошла. С удовольствием он только слушал стихи. Балладу про Леньку-артиллериста знал почти наизусть, и, когда они ходили к речке, он, с ожесточением обивая палкой мохнатые цветы осота, орал: «Вместе рубали белых шашками на скаку, вместе потом служили в артиллерийском полку!» По-настоящему его влекла лишь техника. Он с наслаждением вертелся у танков, просил разрешения что-то потрогать, что-то закрутить или просто нажать. Он мог уже водить автомашину и уверял, что, если бы разрешили, он, конечно, повел бы и танк.
Батальон выстроился на линейку. В верхушках деревьев шумел ветер. На посыпанную песком дорожку падали желтые листья. Красными точками рдели на кустах близ дороги ягоды шиповника.
— «За проявленные мужество и отвагу, за умелое руководство боевыми действиями вверенного воинского подразделения, — читал Моршаков, — присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда»... майору Румянцеву Виктору Ксенофонтовичу...
Наташа подалась вперед. Ей вдруг показалось, что сейчас перед строем появится Виктор, чеканным голосом ответит: «Служу Советскому Союзу!»
— ...посмертно», — помолчав, глухо добавил Моршаков.
— Сержант Крамова! — Наташу кто-то тронул за плечо. — Командир бригады вызывает. Срочно. Иди-иди потихонечку.
Это был Арутюнян. В штабе, куда он привел Наташу, находились командир бригады полковник Денисов, Дусин майор, как по-прежнему все называли Соловьева, и старший лейтенант Заярный.
— Не успел, товарищ полковник, — понизив голос до шепота, виновато доложил Арутюнян.
Денисов — высокий, полный, с голубыми глазами и жиденькими пепельными волосами, зачесанными с висков на темя, — расхаживал по землянке, заложив руки за спину. Проходя мимо Соловьева, лицо которого почернело, а глаза запали, точно утонули, полковник смотрел на него с состраданием, вздыхал: что, мол, поделаешь, слаб человек...
За столом у окна печатал на машинке Заярный. Отыскивая нужную букву, он долго водил в воздухе пальцем, потом ударял по клавише и снова нацеливался.
— Видите? — спросил Денисов, кивая на Заярного. — Нужна машинистка. Я не хочу брать вас из батальона приказом. Смогли бы вы временно поработать?
— Я очень медленно печатаю. И с ошибками.
— Э, раз со мной начинают торговаться, я приказываю: ежедневно работать в штабе до обеда. Ясно? Все!
— Есть, работать до обеда. Разрешите идти?
Когда Наташа возвратилась, в батальоне царило оживление. Награждены были все участники боев за Львов и за операцию по взятию перекрестка дорог. Танкисты поздравляли друг друга, смеялись, шутили. У входа, около часового под грибком, собрался экипаж Ежикова.
— А вы заметили, товарищ старший лейтенант, что у Ивана Ивановича теперь грудь колесом? — с серьезным видом спрашивал Братухин. — Только мне непонятно, как это на одной и той же груди можно носить и ордена-медали и крест?
— Иван Иванович, у вас есть крест? — притворно удивился Ежиков, хотя давно знал об этом.
