Вечерами, в свободный после ужина час, офицеры набивались в штабную землянку. Заботливый майор Клюкин просил писаря Прошина позвать Наташу. Она садилась у печки и подкладывала дрова. Отсветы бьющего в открытую дверку огня падали на задумчивые лица. Садовский играл на скрипке. От его мечущейся руки пламя коптилки в снарядной гильзе трепетало, и ломаные тени шарахались по стенам.
Вязников читал на память Маяковского, Суркова, Симонова. Читал без перерыва, не называя автора, не говоря названия.
Наташа испытывала радость от новой, необычной и потому особенно дорогой встречи со знакомыми строками. И то, как, читая, Вязников отчаянно рубил руками воздух, как он стоял, подавшись вперед, и яростно, будто защищая свое жизненное кредо, произносил слова, наполняло Наташу удивительным чувством, какое бывает при ощущении, что ты обрел единомышленника.
В свободное время Наташа помогала Прошину переписывать по алфавиту личный состав в большие разлинованные журналы.
— Какой у вас красивый почерк, Прошин, — заметила она как-то. — Вы в «гражданке» кем были?
— Преподавателем латыни в Московском юридическом институте.
— Преподавателем? В институте? — обомлела Наташа. — В самой Москве?
— Мы с Ильей Николаевичем Клюкиным земляки. И даже больше — коллеги, — охотно рассказывал Прошин. — Он читал курс древней истории в университете. Если вы знаете Москву — это на Моховой. А я совсем рядышком, на улице Герцена. Подле консерватории, если помните.
Наташа не помнила, потому что никогда не бывала в Москве...
Прошин оказался интереснейшим человеком. Он знал биографии великих художников, писателей, композиторов. И Наташа всякую минуту проводила теперь в штабе, помогая ему составлять списки, клеить карты.
Документация у Прошина находилась в отменном порядке, журналы и книги он заполнял аккуратным красивым почерком.
— Вам нравится писать? — спрашивала Наташа.
— Это вы о работе писаря? Всякое дело, милая Наташенька, следует выполнять с любовью. А любовь, как известно, побеждает все: amor vincit omnia! Любовь к делу — это то же чувство долга, только более осознанное.
Однажды после обеда Наташа, как обычно, пришла в штаб. Прошина не было. За перегородкой Вязников громко и раздраженно кому-то говорил:
— Знаю я их, любящих! Бабы — они бабы и есть!
— Зачем так грубо, Юра? — упрекал его Садовский. — Надо говорить — женщины...
Наташа хотела уйти. Но уйти вот так, потихоньку, казалось неудобным. И нельзя было стоять, будто подслушивая.
— Ай, мой такой горячий друг, не имей эту привычку быть нервным. Любовь! Мы говорим ей «нет», а она живет в сердце и говорит «да», — грустно убеждал Садовский Вязникова.
— Что ты хочешь сказать этим?
— Ты сам, друг мой, любишь Наташу...
Наташа выскочила словно ошпаренная.
На формировании ей действительно было труднее, чем в бою. В землянку зачастили офицеры и солдаты из пополнения. Иногда без стука вваливался Титов со своей будто приклеенной усмешкой и, бесцеремонно заглянув за перегородку, исчезал, так и не сказав ни слова. «Это он, он сплетничает! — вдруг осенило Наташу. — Ну, в следующий раз я ему задам! — пообещала она и вздохнула: — Скорее бы уж наступление, что ли!»
В кармане шинели у Наташи лежали комсомольские взносы. Нервничая, она мяла деньги. Спохватилась: «Надо сейчас же сдать их комсоргу». И направилась в землянку ротных командиров.
Ежиков сидел на топчане подле столика. Наташа села напротив. Стали подсчитывать рубли, копейки.
— Знаешь, Валя, мне в хозвзводе комсомолить очень трудно. Сам посуди, я с батальоном в бою, а они тут что-то делают или не делают...
Ежиков задумчиво бил в столешницу носком сапога и любовался, как из стеклянки вылетает и падает обратно столбик чернил.
— А бой кончился — собрание. О чем им говорить? Как автомашины смазывать? Так я этого сама не умею. Трактор еще могу...
— Можно тебя спросить? — перебил ее Ежиков. — В батальоне говорят... в общем, что ты... и Корин... — Покраснев до корней волос, Ежиков ударил ногой по столу так, что чернила расплескались на ведомость.
— Что — я и Корин? — простодушно спросила Наташа. И вдруг смысл сказанного дошел до нее. — И ты веришь! — презрительно бросила Наташа. — Эх, а еще комсорг батальона...
