— А как же? Во! — Рожков сунул было руку за ворот гимнастерки радиста, но окончательно разозленный Иван Иванович с такой силой рванул ее, что от гимнастерки отлетели все пуговицы.
— Ну, чего вы мне нутро грызете, чего изголяетесь? Али я вам жизню поперек перешагнул?.. Ищи, леший, пуговки, — турнул он Рожкова. — Да чтоб все до единой!
— Опять ругаетесь, — сказала Наташа, подойдя.
— А, сестренка! С медалью тебя! — Братухин долго тряс ее руку.
— И меня наградили? — удивилась Наташа. Увидев, что на гимнастерке Братухина прибавился орден Славы II степени, Наташа воскликнула: — Да ты, Федя, теперь у нас кавалер!
— Ой, Наташа, я этого ордена как огня боюсь. Вот прицепят третью Славу, а потом — бац! — офицерское звание. Ну, посуди — какой из меня офицер? Нет, мне бы лучше «Звездочку» или медаль «За отвагу».
— Видали вы такого? Ему еще и награду подавай, какую захочет, — проворчал Иван Иванович. Уже остывший после ссоры, он довольно покручивал усы, косился на грудь, где рядом со Славой III степени висел у него орден Славы II степени.
— Фасонишь, а грудь-то нараспашку. На губу тебя надо посадить, — посмеивался Братухин.
— Я солдат дисциплинистый. Нету в мире той гауптвахты, на которой мне сидеть, — делая вид, что все еще сердится, отвечал Иван Иванович.
В штабной землянке, куда вошла Наташа, чтобы доложить о поручении комбрига, сидели комбат Елкин, майор Клюкин, старший лейтенант Вязников, капитан Садовский, писарь Прошин. Замполит раскрыл коробку с медалью «За боевые заслуги».
— Ты должна знать, Наташа, что эта медаль — высокая награда. После Львова, когда ты уже вынесла с поля боя девяносто шесть раненых, я потребовал от Румянцева представить тебя к ордену. А он сказал: «Я не хочу, чтобы кто-нибудь даже подумать мог, будто она получила награду из рук своего мужа». Он очень берег тебя от всяких возможных упреков. И когда согласился подписать наградной лист на медаль «За боевые заслуги», это означало, что он вынужден был признать в тебе мужественного и храброго солдата. Вручаю тебе медаль. Носи ее и гордись. Виктор Румянцев был образцом человека и образцом солдата. Он был Героем и останется им навечно. Вот это я и хотел сказать. Одной тебе. Не перед строем...
Художественная самодеятельность была только в первом батальоне. Майор Клюкин гордился ею больше, чем кто-либо. Он был ее создателем. Отметив хитроватый юмор Лимаренко, злой сарказм в суждениях Вязникова, он, соответственно их характеру, подобрал стихи, басни, а потом долго уговаривал и того и другого прочитать их хоть в одном концерте.
Каждый вечер, прежде чем лечь спать, Садовский играл на скрипке.
— Для кого ты играешь? — спрашивал Клюкин. — Для себя, для своей души? А то — для всех. Есть разница?
Зная, что молчун Пастухов пишет стихи, он сумел убедить и его:
— Ведь это так здорово! Люди думают, поэты какие-то особенные. А они — как все. Нет уж, вы, Гриша, пожалуйста, не отказывайтесь...
Как на праздник, строем, с песнями, шли в батальон соседи — танкисты, автоматчики.
Елкин, Переверзев и Клюкин с командиром бригады Денисовым и начальником штаба Моршаковым уже заняли места в первом ряду.
Зрители не умещались в просторной землянке клуба, сидели на полу перед скамьями первого ряда, стояли в проходах у стен. Пение Братухина и Ивана Ивановича, игра Садовского на скрипке, Ежикова — на баяне, частушки и цыганские романсы Симы Купавина под гитару — все это было слышно и у входа, где, поджидая Юрку, стояла Наташа. Но вот ведущий концерт Вязников объявил: «Пляска. Исполняет гвардии лейтенант Лимаренко», и Наташа не удержалась, стала протискиваться внутрь. Сидевший с краю Марякин, увидев ее, попросил ребят подвинуться.
— Некуда, — отрезал Братухин. Тогда, вздохнув шумно, Лешка встал.
— Садись. Ладно уж...
Наташа не могла понять, почему вдруг Лешка и Федя, ее лучшие друзья, в последнее время стали избегать се. Она хотела вернуться к выходу, но солдаты стояли плотно, шикали:
— Да сядьте вы оба. Не стеклянные.
По сцене медленно, даже лениво, но красиво, гордо шел Лимаренко. Подойдя к краю сцены, внезапно, будто сыпанул горсть гороха, выдал трескучую и легкую дробь и пошел кружиться, расставив руки, так что лишь мелькали галифе да лицо да подымались и падали волосы. Потом резко — у всех захватило дыхание: упадет! — остановился, непринужденно и невесомо, как мячик, пустился вприсядку, а после нее снова выбил лихую, азартную дробь.
— Эх, ядрена капуста! — громко восхищался Иван Иванович.
А когда Вязников объявил давно уже всем известный номер политической сатиры в исполнении Садовского и Лимаренко, землянка, казалось, рассыплется от грома аплодисментов.
