В письме сообщалось, как обычно, о делах в колхозе шел длинный перечень лиц, передающих поклоны, и только потом, вскользь, сказано было, что Наташина мама прихворнула. Но, обеспокоенная тем, что Переверзев счел нужным сказать об этом на собрании, которое принимало ее кандидатом в члены партии, Наташа не могла отделаться от тревожного чувства. «Сообщи, мамочка, немедленно, — писала она, — ходишь уже или еще лежишь?.. А меня сегодня приняли в партию».
Наташа задумалась, глядя немигающим взглядом на широкий огонь коптилки. Как рассказать маме о гибели Виктора? И рассказывать ли? Вздохнув, решила: надо рассказать все.
Начала издалека: «Ты помнишь, мама, как мы с Виктором бегали в кино. Билетов на «Человека-невидимку» не было, и мы смотрели картину, сидя на заборе. Это было в Комсомольске. А однажды в начале учебного года Виктор нахватал много двоек и нас с Анкой ошарашил неожиданным вопросом: зачем, спрашивается, вы учите пестики, тычинки, если в Испании убивают республиканцев?.. Как я стремилась быть похожей на Виктора! А теперь его нет. Погиб... Дорогие мамочка, бабушка и дедушка! Если не будет писем, не тревожьтесь. Меня, я уверена, не убьют. Просто в боях не хватает времени на письма. И еще сообщаю, что усыновила я Юрку — мальчишку одиннадцати лет, умного, хорошего, чудного и...» — Наташа помедлила, не в силах выразить, какой чудный этот ее Юрка.
И вдруг она подумала, что Юрка похож на Виктора. На того Виктора, каким она его впервые узнала. Его тогда тоже тянуло к машинам и гайкам. Окончив восьмой класс, он заявил: «В тайгу не пойду, на рыбалку ездить не стану, буду изучать моторы». Все лето ходил он к отцу на судостроительный. Отец уже собирался устроить его на завод, но неожиданно для всех, даже для нее, Виктор удрал в армию. «Он всегда стремился в самый первый ряд наступающих. Это хорошо, что Юрка такой же», — подумала Наташа и дописала: «и немного похожий на Виктора».
Положив ручку, прикрыла ладонью глаза. Вспомнилось, как зимой шли они с Виктором по рельсам узкоколейки из школы. Кто оступится, тот, по уговору, должен прыгнуть с сарая. У дома Наташи Виктор оступился. Конечно, нарочно. Наташа тоже оступилась, чтобы вместе прыгать с крыши сарая в сугроб.
А однажды, это было второго мая, они купались в Мылке. По Амуру шел лед. Крутясь и налетая друг на друга, мчались льдины по Мылке. Было страшно лезть в эту ледяную кашу. Но ведь они решили закаляться!
Когда, едва сдерживая лязг зубов, Виктор и Наташа возвратились к лодке, оказалось, что мальчишки завязали на белье узлы и намочили их. Мокрые узлы не развязывались. Наташа, прыгая, колотила Виктора по спине, с ужасом думая, что теперь все: они простынут и умрут. А Виктор зубами раздирал узлы и, дрожа от холода, говорил:
— Ничего... ты не дрейфь... Мы же закаляемся.
А еще они ходили по «птичьему городу» — по землянкам, встроенным, как ласточкины гнезда, в высокий берег Амура. Летом друзья нанайцы тайком от стариков брали их с собой на рыбную ловлю или в тайгу — сами охотились, а Виктор и Наташа готовили им «русскую еду», собирали ягоды...
У двери в санчасть кто-то громко говорил. Гудел мотор танка под окном. Все это мешало думать. Наташа свернула исписанный листок треугольником, торопливо написала на нем адрес и легла в постель, уткнувшись лицом в подушку — так ничто не будет отвлекать от воспоминаний.
Это были не просто воспоминания. Это была исповедь, взгляд издали на свою жизнь: все ли в ней верно?
До сих пор все шло как надо. «А кто дал мне право хлюпать и ныть теперь? Я должна быть, как Виктор! Отныне я не просто человек, санинструктор, я — коммунист!»
...Она проснулась с ощущением радости и света, как просыпаются в праздники. Огромное кипучее желание работать, воевать, быть, как Виктор, бурлило в ней. Прежде всего надо отослать Полине Трофимовне вещи...
Но когда она запихала в сшитый из полотенца мешочек китель, кожаное пальто, суконную — Виктор так любил ее! — гимнастерку, ей показалось, что она отрывает от себя самое дорогое — память о Викторе. Что останется теперь у нее? Только запись в красноармейской книжке: «Муж — Румянцев Виктор Всенофонтович». Как будто и не было человека...
Вдев в иголку толстую нитку, Наташа посидела в нерешительности. «Нет, нет, все равно надо отослать. Здесь вещи могут не сохраниться, тогда не останется ничего ни у матери, ни у меня». Она торопливо, боясь передумать, написала адрес и, не одеваясь, бегом помчалась в штаб.
— Вот... Полине Трофимовне, — сказала она Клюкину и тут же выскочила из землянки. Постояла, опершись о ствол сосны, слушая бешеный стук сердца.
Утро было ослепительное. На припеке оседал, подтаивая, снег. Рыхлые, отяжелевшие снежные шапки время от времени падали то с одного, то с другого дерева.
В это утро, впервые после гибели Виктора, Наташа вновь обрела твердость, силу, собранность.
В санчасти ее ждал Лимаренко.
