— Эх, не было бы счастья, да несчастье помогло! — шутили бойцы.
— А комбат-то наш — мужик предусмотрительный, — с одобрением сказал Иван Иванович. — Распорядился, чтобы, значит, взяли на полигон запасную норму продуктов.
— Да еще с помпохозом из-за этих консервов поругался, — присочинял Братухин. — Помпохоз говорит: норма. А комбат: мне плевать на норму, у меня люди...
Продолжались и стрельбы. Но каждый, сидя в танке, долго еще чувствовал себя, будто на виду у врага, и напряженно ждал снарядного удара в броню.
Наташа выпросила у Ежикова разрешения «стрельнуть хоть разочек». Стреляли по движущейся мишени, и Наташа никак не могла поймать ее в скрещение линий прицела. А когда это удалось, потеряла под ногой педаль. Наконец выстрелила. Но танк уже прошел вперед, и снаряд пролетел высоко над мишенью.
— Еще разочек, Лешенька, миленький, — умоляла она Марякина. — Пожалуйста! Только с места, ладно? Симочка-Купавочка, а?
Командир орудия Никита Вовк, видя, как она торопится, объяснял:
— Ты спокойно, спокойно. Поймай мишень — раз, жми педаль — два. Быстро, однако спокойно.
Второй, третий и четвертый снаряды ударились в землю. Зато от пятого мишень разлетелась в щепки.
— Молодчина! — похвалил ее Никита.
А на КП свирепствовал комбат:
— Что за недотепа этот Вовк? А еще говорили — знаменитый охотник, белку в глаз бьет. Да он чему-нибудь хоть научился за полгода? Ежиков, отвечайте!
Ежиков вздохнул и доложил, что стреляла санинструктор Крамова. Комбат замолчал. Но слышен был строгий голос Переверзева:
— Что это еще за фортели? Никакой дисциплины в батальоне. Дай-ка я скажу Ежикову пару тепленьких...
Однако вместо ругани Ежиков услышал спокойное комбатовское:
— Хорошо, ребятушки, продолжайте...
И снова мчится по полю танк. Остановка, огонь, предельная скорость. Следующий!
— Послушай, майор, из нее же настоящий башнер получится, — сказал вдруг Елкин замполиту. — С пятого снаряда, впервые в жизни — это же здорово!
Переверзев фыркнул.
— Дочка у меня такая, — вздохнув, добавил Елкин. — В институте учится. Замуж собирается. Я пишу — война. А она пишет — любовь...
Поздно вечером, когда танки возвращались в расположение батальона, Клюкин, сидевший на жалюзи рядом с Наташей, спросил:
— А не пора ли тебе в партию вступать?
Наташа молчала. Она не раз собиралась писать заявление, но все казалось, что для этого надо сделать такое, что позволило бы с уверенностью сказать самой себе: «Теперь меня примут».
— Чего молчишь?
— А я... достойна? — Вопрос прозвучал нелепо, и Клюкин рассмеялся:
— Думаю, что да.
Всю остальную дорогу Наташа представляла, как принесет замполиту заявление, как будет проходить собрание и как все — единогласно! — проголосуют за нее. А потом ей вдруг казалось, что никто голосовать за нее не будет, а все будут говорить: «Недостойна. Еще ничем себя не проявила».
Наташа забралась на топчан, накинула на озябшие ноги шинель. Несколько раз перечитала письмо. «Валька, соседка! Но что все-таки с мамой? В письме только одно — больна...» Она взяла ручку, придвинула пузырек с чернилами: «Здравствуйте, дорогие...» Фитиль в гильзе коптил. Наташа почистила его спичкой, пламя вспыхнуло ярче. «Сегодня был такой день! Если бы не сообщение о твоей болезни, мама...»
Наташа вспомнила, как боялась, что не ответит на вопросы по международному положению. Но ее и не спрашивали. Больше выступали. Говорили о ней. И получалось, что она, Крамова, смелая, если спасла больше сотни раненых. А какое уж смелая! Просто оказывала им помощь, вытаскивала с поля боя, из танков — и все. А тут говорили — спасла... А Садовский!
— Жизнь очень сложна, — начал он. — Но когда идет огромная, трудная битва за эту нашу жизнь, то я хочу спросить каждого о самом главном: человек он или человечек? Этим измеряется теперь ценность гражданина. И я спрашиваю вас: смелая Крамова или трус? И я вам отвечаю: Крамова — смелый солдат, настоящий человек.
От таких слов у Наташи позванивало в голове, ей было приятно и вместе с тем немного неловко и совестно.
Перед тем как голосовать, встал Переверзев.
Много тут хорошего наговорили о Крамовой. Очень много. — Помолчав многозначительно, он развел руками: — Но почему она, такая хорошая, матери полгода не пишет? Вот, — он извлек из кармана треугольный конверт, потряс им над головой. — А мать больная! Впрочем, я — «за». Надо принять Крамову. Но надо больше заниматься воспитанием людей в батальоне!
Никто не знал, как был доволен капитан тем, что подпустил шпильку и комбату, и замполиту, и «этой Крамовой».
Однако слова Переверзева встревожили только Наташу. Ее поздравляли, ей пожимали руку, говорили что-то. Она, взволнованная, счастливая, отвечала: «Спасибо, постараюсь оправдать», а сама думала о письме и хотела скорее прочитать его.
