Ледорезы выдержали. К вечеру лед поплыл спокойно, реже, мельче. Мария никак не могла согреться, ее знобило. Забралась на теплую печь, укрылась полушубком, но ее колотило так, что зуб на зуб не попадал. Ночью поднялся жар, тяжело дышала, надсадно кашляла, но была счастлива. «Выдержали остальные ледорезы! Стоят опоры! Это главное! Теперь я согласна болеть, умереть, всё, что угодно! Главное – ледорезы выдержали! Опоры стоят!» – повторяла она. Всю ночь бежала по реке, даже не бежала, а летела над ней, падая в горячую воду, от которой шел пар, тонула, задыхалась, а мост качался из стороны в сторону. «Спасите, спасите мост! – хотела крикнуть и не могла от страха. Он валился на нее, летели высоко в разные стороны бревна. – Мост спасите!» – выдавила из себя с усилием и проснулась от ужаса.
– Машенька, милая моя, успокойся! Цел твой мост, – говорил ласково Егор, кладя на лоб мокрое полотенце. – На, выпей таблетку! – она смотрела на него непонимающе, горящим взглядом. Жадно глотала воздух. «Хорошо, что это только сон», – облегченно подумала, когда совсем проснулась.
Утром врач озабоченно отвела Егора в сторону.
– Воспаление легких у нее слева. Будем колоть антибиотики дома или отвезем в больницу?
– А можно оставить дома? – врач пожала плечами, ответила неопределенно:
– Попробуем, еще беда – нет у нас сейчас пенициллина, дают очень мало, весь израсходовали.
Егор кинулся в райком. Секретарь райкома сам дозвонился в Обком, договорился.
– Бери мою машину и дуй в Новосибирск, там, в областном аптекоуправлении, будет распоряжение Обкома, получишь всё, что надо по рецептам и лети обратно!
Пенициллин был как чудо. Через три дня температура нормализовалась. Мария с потрескавшимися в кровь губами, осунувшаяся, еще больная, плелась на работу. «Ноги как ватные, слабость какая, – думала она. – Но надо идти. Без меня не знают, что делать дальше, а время летит. Дам задание и домой».
Река очистилась ото льда. День теплый. Светило яркое солнце, отражаясь в серой широкой мятой жести реки. Тепло морило, вся она казалась себе непомерно большой, тяжелой, мягкой, двигалась, делая над собой усилие.
Ее встретили шумно, радостно, окружили:
– Мария Михайловна! Выстояли ледорезы!
– Один только подкачал немного.
– Немного – это не в счет!
– Хорошо отработали, а? На совесть!
Но мало было дать задание, надо было рассказать, показать, проследить. Уйти невозможно, закрутилась. Вечером еле тащила усталые ноги домой.
Через две недели закончили связку моста. К нему на том берегу подошли тракторы, а на этом подъехал секретарь райкома.
– Набросай плах, пусть идут через мост!
– Нельзя, Виктор Петрович, вот закончу строительство, проведу испытания, сдам комиссии, тогда пойдут, сколько угодно.
– Это когда будет?
– Месяца через три.
– Мне сейчас надо, понимаешь? Поля сохнут, каждый час дорог, а в обход пятнадцать километров идти до парома, пока переправят, да обратно, это больше суток пройдет!
– А если трактора в реку сорвутся? Люди погибнут? Кто отвечать будет?
– Под мою ответственность! Я приказываю!
– Сначала снимите меня с работы и тогда командуйте! А пока я отвечаю. Не разрешаю! – круто повернулась и ушла.
– Формалистка! Черт бы тебя побрал! Никогда с бабой не договоришься, если она дорвалась до власти! С мужиками легче. Хорошо, что пока мужики командуют, а то бы с ума сошел с ними! – ругался секретарь, садясь в машину.
К осени Мария закончила мост, испытала и сдала приемной комиссии. А Егор закончил строительство дороги. Приказом главка его перевели в Омск начальником областного управления дорожного строительства.
Семья Данышевых переехала в город.
Валя с Сергеем шли в кино. Сергей вёл себя так, как будто ничего не произошло в семье, молчала и Валя. Старались загладить оба.
«А раньше не нужно было стараться, теплые отношения были естественными, – думала Валя. – Сейчас что-то оборвалось в душе, надломилось и не срасталось. Внешне всё, как будто хорошо, а в груди тяжесть. Всё кажется поэтому ложью».
«Ничего, – думал Сергей, шагая рядом с Валей, держа ее за локоть, – пройдет время, всё наладится, заживут болезненные трещины в ее душе. Просто нужны выдержка и время. Время – это хороший лекарь. А мать как обмякла! Даже говорить стала как-то тихо-тихо после переселения (мать ему было жаль). Чертовы бабы, не могли жить вместе по-хорошему. Она старый человек, а ты помоложе, должна быть умнее, где и не заметить, где и уступить».
Чуть не опоздали. Фойе пустое, но двери полутемного зала открыты. Они вошли и, извиняясь, стали пробираться на свои места, путаясь в ногах сидящих зрителей, стукаясь коленками об их колени, боясь наступить на чью-либо ногу. Свет погас, когда они облегченно опустились на свои стулья.
В середине сеанса билетерша громко объявила:
– Товарищ Воробьев Сергей Федорович, на выход, вас приглашает к телефону первый секретарь Обкома!
– Подожди меня, я сейчас вернусь, – попросил Сергей, вставая.
– Сейчас с вами будет разговаривать Степан Денисович, – услышал он голос секретарши.
