– Садитесь, – открыл он широким жестом дверцу, пропустил ее и сел рядом. Дорогой бабенка сначала прижималась горячим боком, видя, что он, довольный, улыбается, закрыв глаза. Она осмелела, обняла его полной мягкой рукой и вполголоса заговорила на ухо: «Миленький ты мой, желанненький. Сколько времени сохну по тебе, карамелька ты моя сладенькая, каракумчик шоколадный!»
– Ха-ха-ха! – хохотал он, поправляя очки.
– Я до вас девчонкой в бакалее работала. А потом получилась недостача, – погрустнела она, – год выплачивала и подалась в дорожный техникум. А потом к вам, желанненький мой. Я по нему сохну, а он ничегошеньки не видит, – и поцеловала жарко мягкими губами. Голова Егора всё больше пьянела, кружилась, он проваливался в какое-то небытие, размягченный ее лаской.
– Остановите, мы приехали, – кокетливо смеясь, обратилась она к шоферу. – Может, зайдете на часок, Егор Владимирович? Чайком угощу, индийским!
К великому удивлению шофера, начальник вышел с ней.
Егор проснулся и ничего не мог понять. Чужой низкий потолок, этажерка с вышитыми уголками салфеток, пыльные цветы и шкатулочка, покрытая мелкими ракушками. В таких же рамочках, с ракушками, фотографии на стене. Маленькие оконца частного домика, покрытые льдом. Рядом, с широко открытым ртом, из которого дурно пахло, спала нормировщица, толстая, красная. Он вспомнил вчерашний вечер, обожгло стыдом. Противно до тошноты. «Вот, что делает водка. – Подумал с досадой. – Зачем мне это?» С брезгливостью посмотрел на спящую. Осторожно спустил ноги, крадучись, как вор, поспешно одевался.
– Вы, никак, уходить собрались? – сладким голосом пропела женщина. Егор вздрогнул от неожиданности, шаря рукой по полу.
– Вы не видели мои очки?
– Я их на комод положила, – встала в длинной широкой рубашке, груди мешками колыхались на животе. Пошлепала босыми ногами, подала ему очки. Обняла мягкими теплыми руками. Снова пахнуло дурным воздухом изо рта; резко, как уксусом, пахло кислым потом. Он невольно вспомнил чистоплотную Марию, от которой всегда пахло какой-то свежестью. И грудь у нее была красивая: маленькая, круглая, белая, с розовой малинкой соска. Жена скупа на ласку, зато какой желанной она была для Егора. Он расцепил руки женщины, снял с плеч.
– Слушай, Климова…
– Настасьей меня зовут, – тихонько засмеялась она мелким смешком. – Настасьей!
– Слушай, Настасья, ты меня прости, что так получилось, – он мучительно поморщился, помотал головой, – пьяный был.
– Да что вы, как дите, прощенья просите, думаете, коли, пьян, так не сладко было? И даже очень вам благодарна. Может, побыли бы еще немножко, жены-то всё одно дома нет.
«Всё знает», – подумал он, а вслух сказал:
– Дети одни, надо домой. Ты уж прости, Настасья, – бормотал он, направляясь к двери. Выскочил как из мышеловки. Шагал широким шагом, чувствуя досаду, отвращение к себе, к этой женщине. Ему казалось, что все уже знают, где он провел ночь. «Только бы не узнала Мария, зеленоглазая красавица, чистая моя, простишь ли ты меня? – почувствовал нежность к Марии. – Никогда я больше ни на кого не променяю тебя. Нет, нужно было изменить, чтоб понять, насколько жена лучше», – старался шуткой оправдать себя, и всё же чувство чего-то грязного оставалось. «Приду, вымоюсь под душем, смою эту грязь! – вспомнился резкий кислый запах пота этой толстой женщины. – А вдруг она разболтает? Как он людям в глаза смотреть будет? Ай-ай! Как плохо! Хуже некуда!»
Привез детям елку, поставил и повесил на нее лампочки, но праздничное настроение не приходило. Впервые не хотелось идти на работу.
В понедельник с утра нормировщица вертелась около него. Улучив момент, когда они остались одни, Егор с досадой буркнул:
– Чего ты всё юлишь под ногами?
– Что ты, миленький, какой сердитый? – заглядывала она ему в глаза.
– Слушай, Климова, – морщился он как от зубной боли, – оставь ты меня в покое, будь добра, случилось раз по пьянке, прости, сам сожалею. Больше этого не повторится!
– Как не повторится? – вытаращила она на него глаза. – Ты что ж это, посмеялся и шасть в кусты? – они стояли на заснеженной дороге. Егор оглянулся, не смотрит ли кто на них. Все работали, не обращая на них внимания.
– Я же тебе говорю, прости, пожалуйста, – просил он умоляющим голосом и вдруг – выпрямился и жестко отрезал, – в общем, конец!
– Придешь, никуда теперь, миленький, не денешься! Когда я того схочу, тогда и вернешься. Ты вот где у меня, начальник, – показала она сжатый кулак со слезами на глазах, опустив голову, пошла свежим нетронутым снегом к унылому березовому околку напротив дороги.
