– Ешьте, сколько хотите! – предложил Миша, широко взмахнув рукой. Валя, конечно, покупала конфеты, чаще шоколадные, но давались они после еды по одной-две штучки. Видно, этого не хватало Мише. И вот он купил дешевой карамели (на дорогие ему не хватило), но много, и угощал без ограничения.
В памяти у Вали всплыла сценка: она дала детям по парочке конфет. Миша тут же обе съел, а Катя одну съела, а другую спрятала.
– Катюша, иди-ка сюда! – позвал Миша и повел ее к карте мира, висевшей в комнате отца. – Вот, смотри, здесь, – он провел рукой по континентам, – живет около четырех миллиардов человек! Каждый миллиард – это тысяча миллионов! – У Кати широко открылись глаза от таких масштабов. – И среди этих четырех тысяч миллионов людей у тебя есть один единственный родной брат – это я! Неужели ты пожалеешь ему какую-то паршивую конфетку?
Катя побежала за конфеткой.
– Миша, как тебе не стыдно, свои съел – и у нее выманиваешь?! Я же вам поровну дала! – смеялась Валя, но глаза смотрели с укором.
– Мама, не вмешивайся, я воспитываю ее, чтоб не была жадной! Это же скупость, припрятывать на завтрашний день! – серьезно отвечал он, развертывая конфету. – Вот теперь ты умница, – хвалил он Катю. – Вот видишь, я доставил ей радость, она сделала доброе дело! Я не очень-то и хотел эту конфету (которую, однако, с удовольствием уплетал), больше хотелось ее порадовать! «Ну, хитрюга!» – осуждающе качала головой Валя.
Как-то вечером Миша возвращался с работы. Во дворе три девочки катались на велосипеде. Катя побегала за одной, упрашивая дать покататься, за другой, за третьей. Обидно вспухли губы, опустила голову, подошла к скамейке, села рядом с Мишей.
– Что, не дают? – спросил он участливо. Она кивнула головой.
– Ничего, не горюй, вот я заработаю и куплю тебе велосипед! – Катя посмотрела на него сквозь слезы посветлевшими глазами.
– Мама, если я заработаю на велосипед Кате, ты разрешишь истратить на него все деньги? – спросил Миша, входя в дом с сестренкой.
– Разрешу.
– Ура-а! – закричали оба.
Вторую половину месяца Миша уходил в половине восьмого и возвращался в десять-одиннадцать часов вечера. Усталый валился спать, не раздеваясь. Похудел, осунулся. Вале было жаль его.
– Зачем ты так изматываешься? Купишь через месяц-два.
– Там зима будет, что она, по снегу кататься должна? – Лишних денег у Вали не было, чтоб помочь сыну. Едва сводили концы с концами.
В получку Миша с Катей шумно ворвались в комнату. Не переодеваясь, не умывшись, как был чумазый, Миша с Катей побежали в магазин за велосипедом.
– Миша! – открыв дверь на лестницу, кричала Валя, – ты бы хоть умылся!
– Некогда, мама, магазин закроют, а завтра выходной!
Через полчаса такие же шумные, возбужденные пришли с велосипедом. Впопыхах забыли взять аптечку. Миша побежал за ней.
Валя готовила ужин и поглядывала в окно. Во дворе, придерживая велосипед, бегал за Катей Михаил, учил кататься. «Добрый человек растет», – думала она растроганно.
Осень стояла на редкость сухая, теплая, солнечная. Дул, как всегда, сильный ветер. На молодых топольках с отчаянием метались, силясь сорваться, янтарные листики. Хрустела пыль на зубах, колюче хлестала в глаза. Вечерело. Валя возвращалась с работы. Вспомнила последнее свидание с Антоном. Решив разорвать с ним, молча страдала. Порой неудержимо хотелось его видеть, слышать. Она подходила к телефону и – «Нет! Нет!» – сжав виски руками, отходила от него прочь. Недели через две Антон сам позвонил ей.
– Страшно соскучился, – сказал он. Валя молчала, только похолодела вся.
– Что ты молчишь?
– Я не могу так. Решила…
– Это не телефонный разговор, – перебил ее он. – Что ты решила, скажешь мне через час. Сможешь?
– Смогу, – ответила тихо.
Антон встретил ее в той самой аллее, где они были в первый раз. Взял ее холодную руку, опустил в свой карман.
– Ну, так что же ты решила?
– Не могу жить с одним, а любить другого. Не могу. Давай уедем. – Он внимательно посмотрел на нее.
– Ты не продумала того, о чем говоришь, сама не веришь в это и уехать не сможешь. Ты готова оставить детей?
– Возьму их с собой!
– Это не куклы, собралась и сунула их в чемодан. Если бы им было два-три года, тогда забрала и увезла. Они большие. У них врожденное чувство справедливости, они не поедут с тобой. Ты уезжаешь, ты виновата, останутся с отцом. По молодости лет они видят только белые и черные тона – это добро, это зло. Серых тонов для них не существует. Они тебя не поймут и не простят. Ты так сможешь? Я лично нет! У меня все взрослые. Виталий вот жениться собрался, – сказал мягко, – но я не смогу жить без них. И для меня лучше, если я буду с ними думать о тебе, чем с тобой и думать о них.
– Значит, остается один выход: расстаться с тобой. Иначе не могу. – Они стояли под фонарем, не замечая этого.
– Ну, что же, попробуем. Но, честно говоря, мне это будет трудно. – Сдвинул густые брови, взял ее ледяные руки, согревая своими теплыми ладонями, потом привлек и поцеловал холодные губы.
