– Эй, очкарик! – кричал один из парней, проходивших мимо, – ты что, губ не видишь в темноте, целуешься под фонарем?! – его слова покрыл смех товарищей.
– Тоже мне, кинооператоры, – с досадой сказал Антон, увлекая ее в темноту переулка. Смех парней оскорбил Валю. «Вот до чего дошло! – подумала она с горечью. – Всё!» А вслух сказала: «Надо идти!»
– Иди! – нахмурил брови Антон, чуть оттолкнув ее. – И запомни, такими вещими не играют! – резко повернулся и ушел первым.
Темно и одиноко. Пусто в груди.
Все последующие три месяца Валя страшно тосковала о нем. Но держалась. Сейчас шла глубоко задумавшись. Подняла голову и в десяти шагах, в толпе, увидела идущего навстречу Антона. Черный, худой, осунувшийся, словно после тяжелой болезни. Она испуганно смотрела на него и, поравнявшись, пошла рядом.
– Что, довольна? – сдвинув брови, спросил он.
– Зачем ты так? Думаешь, мне легче? – Он взял ее руку к себе в карман, и свернул в первый переулок.
– Черт знает, что такое! – возмущался Антон. – Не помню, чтоб так тяжело было! Любил в молодости Софью, но как-то радостно. А тут собственное сердце жую. Тошно. – Валя молчала. – Не понимаю тебя! Кому мы делаем зло? В семье всё остается по-прежнему. Что у нас в душе – никого не интересует. Если мы не можем друг без друга, может, хватит терзать меня? Хватит экспериментировать? – сказал с досадой. – Я же не кролик.
Валя видела, как ему трудно, и ее боль от этого становилась меньше. Ей снова было легко и радостно идти рядом с ним, чувствовать тепло его руки в кармане. «Он любит меня! – пело сердце майским жаворонком. – Милый ты мой, какое это счастье!»
– Хотя нет, – после небольшого молчания продолжал он. – Был такой тяжелый момент в моей жизни, когда узнал, что Софья изменила мне. Жить не хотелось. Сначала, когда прочел анонимное письмо, у меня возникло чувство брезгливости. Бросил его на стол, хотелось вымыть руки. А потом подумал: а вдруг это правда?
Как его имя? Тоже учитель? Работает вместе с Софьей в одной школе? Долго не мог найти фамилию в письме, строчки прыгали, буквы сливались перед глазами. Возьми себя в руки, – говорил сам себе. Сел и прочел снова. И верил, и не верил. Больше не верил. Но потрясение было так велико, что не мог работать. Я должен знать: правда или неправда? Не помню, как оказался дома. Квартира поразила своей пустотой: неубранные детские кроватки, маленькие одежки на стульях, подушках. У порога валялись стоптанные красные туфельки. Пусто и холодно. Меня колотило, то ли это была нервная дрожь, то ли я впрямь замерз. Снял телефонную трубку и набрал номер. Кажется, век трещала пустая трубка, и вот родной голос Софьи:
– Слушаю! – Меня охватили сразу надежда и сомнение.
– Срочно, сейчас же приезжай домой!
– Что случилось? У меня урок!
– Дома узнаешь, брось всё, приезжай быстрее, жду!
Положил трубку. Тут же раздался звонок.
– Что же случилось? – услышал встревоженный голос.
– Приезжай немедленно!
Заорал я и бросил трубку на рычаг.
Это были самые трудные тридцать пять минут в моей жизни. Работала она далеко от дома. Софья вошла бледная, едва переводя дыхание.
– Прочти! – протянул ей письмо.
Она, не раздеваясь, села на стул, прочла. Медленно опустила руку с письмом. В глазах, поднятых на меня, было презрение.
– И за этим ты меня вызвал? Я испугалась, думала что-то с детьми.
– А это ты считаешь пустяком?
– Нет, не считаю, – ответила задумчиво. – Но не вижу спешки. Да, это правда, если ты хочешь знать. Мы встречаемся! – вскинула она гордо голову. – Я никогда не любила тебя, а его люблю!
– А дети? – задал глупый вопрос. Растерялся.
– Никогда, ничего, кроме отвращения и брезгливости, не испытывала от близости с тобой! Теперь ты знаешь всё. Поступай, как хочешь. Мне всё равно.
