Софья устало поднялась со стула, откинула плечи назад, будто сбросила тяжелый груз, и ушла. Слова: «никогда не любила тебя, никогда ничего, кроме отвращения и брезгливости, не испытывала», – давили на мозг. Казалось, земля рушится подо мной, беда навалилась всей тяжестью. Я был ошарашен, раздавлен, убит! Как же так? Ослепленный своим чувством к ней, ничего не замечал? Сколько жили, всегда уговаривал, объяснял это стыдливостью, чистотой, и тем желаннее, дороже была она. Тяжело пережил, тяжело! Не раз о веревке подумывал. Но дети, кому они будут нужны? Четверо, погодки: три, четыре, пять, шесть лет! Берег Софью. Спал с ними в одной комнате, чуть кто пошевелится – я уже вскочил! Поднимаю теплый сонный комочек с пушистой головенкой, сажаю на горшок. А их четверо! Не высыпался, и всё равно это было счастьем. Каждый вечер, как и прежде, забирал их в детском саду, гнал их впереди себя, как гусят. Когда особенно тяжело было, прижимал эту орущую, прыгающую на кровати, дорогую моему сердцу ораву. Они копошились у меня на груди, на животе, под руками, и мне становилось легче. «Уйти из жизни просто, а что дальше? Приедет сюда чужой мужик, а как они? – думал я. – Нет! Не дождетесь! Этого подарка я вам, любовники, не сделаю!» Софью видеть не мог, и она меня избегала. Приходила поздно, не зажигая света, ложилась на диване в другой комнате. Как ни проклинал себя, а, помимо своей воли, уснуть не мог до ее прихода, ждал, прислушивался. В больном воображении рисовались картины одна отвратительней другой. То представлял ее в объятиях любовника, то они смеялись надо мной. Скрипел зубами, колотил подушку кулаками, готов был убить ее. Кто-нибудь из детей пошевелится в кроватке, и это приводило меня в себя. «Убью, ее похоронят, меня посадят, а дети?» Хотел избить ее. Уйдет, уйдет навсегда, к другому, детей заберет: суд на стороне матери будет. А я без детей – никто. Вот как в жизни бывает, ничего сделать не мог! Оставалась выдержка и еще раз выдержка! С год так мучился. Потом, видно, перегорел. Безразлична Софья мне стала, ни любви, ни ненависти не вызывала, и она вдруг перестала исчезать вечерами. Набросилась со своими ласками и заботами на детей. Позже узнал, что уехал ее хахаль с семьей из города. Я торжествовал, зло торжествовал тогда. Но ее больше не коснулся, гордость не позволяла. Не хотел ее отвращения, да и желания не вызывала. Ее, кажется, это устраивало. Так и живем под одной крышей, в разных комнатах четырнадцать лет. Боль давно улеглась. Появилось даже уважение к ней, как хорошей, строгой, справедливой и, в то же время, ласковой матери. Вот так вот! – закончил он. Достал папиросу, закурил. Вспышка спички осветила его дрожащие руки.
«Волнуется. – Подумала Валя. – Больно вспоминать, ворошить старое, снова переживать, хотя столько лет прошло».
– Помнишь, у Чехова есть рассказ, – продолжал Антон, – называется «Невидимые миру слезы». Как здорово назвал! Идем в театр, дружные, смеемся. На вид благополучная семья, еще кто позавидует! – глубокие горькие складки легли около губ. – И вот второй раз люблю. Работать не могу. Ничего в голову не лезет! – сжал до боли ее руку, круто повернулся. Валя увидела его глаза, в них застыла такая мука, что она снова испугалась.
– Не надо, – сказала беспомощно.
– Что не надо? – спросил он сурово.
– Сердиться не надо.
– Да я и не сержусь, разве в этом дело? – досадовал он.
– Я не могу так, принадлежать мужу и иметь любовника. Это нечестно. Это плохо! Пойми меня, пожалуйста, трудно мне. Как ты можешь мириться с тем, что любимая женщина живет с другим?
– Какой я любовник, увидеть даже не могу! – сказал с горечью. – Я понимаю неизбежность этого, а ты нет. Рад малому, хоть изредка, вот так, побыть с тобой, – помолчал. – Люди запачкали слово любовник, – продолжал Антон. – А оно происходит от слова «любовь»! А что может быть прекраснее любви мужчины и женщины? Мы поторопились родиться. Настанет время, когда семья, как хозяйственная единица, перестанет существовать. Воспитание детей возьмет на себя общество. Вот тогда женщина, не стыдясь, пойдет на свидание к любимому, вот тогда будут казаться нелепыми и страшными трагедии сегодняшнего дня, когда супруги должны жить не любя и зачастую не уважая друг друга. Для нового поколения постыдное супружество будет такой же дикостью, как работорговля или крепостное право. И жертвы ради детей будут казаться отвратительными! Долг? Терпеть не могу долгов!
– Нет, ты не прав! – возразила Валя задумчиво. – Долг от слова «должен». Это когда тебе, может быть, и не хочется, но ты должен поступать так, как надо, чтоб не было совестно людям смотреть в глаза. Долг – это совесть. Ты же не можешь оставить детей, значит, и для тебя существует долг!?
– Не могу, – повторил он упрямо. – Но не ради долга, ради привязанности к ним. Но я могу не ложиться в ненавистную постель. Разве жена не может остаться другом, близким, которого уважаешь, но который не насилует тебя!
– Это что-то новое. Существует физиология брака, обязанности. Сергей спрашивает меня: «Муж я тебе или нет?»
