– Имей мужество, скажи: «Не муж! Люблю другого!» Это будет честнее, чем измываться над собой. Пусть решает, на то он и мужик. Уйдет – дети останутся с тобой, если нет – оставит в покое. Он самолюбив. Да никуда не денется: не захочет, чтоб его имя по всему городу трепали. Сергей умный, выдержанный человек.
– Не могу так сказать, – вздохнула Валя. – Еще давно, в молодости, он запретил мне, сказав: «не хочу знать об измене!», и предоставил решать самой.
– Я тоже предпочел бы не знать, может быть, тогда всё сложилось бы как-то по-другому, лучше. К сожалению, мы еще живем, когда семья существует, и с этим приходится считаться. В нашем случае, мы никому не приносим вреда, всё остается по-старому. Зачем же нам истязать свои души? Кому это надо? Открыться всем, уйти, это только красивый жест, вспышка. Погаснет, и не останется ничего, кроме пустоты, разочарования и сожаления! Ты хочешь этого?
– Нет.
– Тогда оставим всё так, как есть. У нас нет выбора.
– И снова тайные свидания? Мне не по себе, у меня всё время чувство вины.
– Ты в плену условностей! Почему тебя это тревожит? Всё условно. Понимаю, ты воспитана в понятии, что свидание с мужчиной замужней женщины – преступление? Это тоже условно, как то, что мы стыдимся обнаженного тела, а не лица. Могло быть наоборот. На востоке женщины носили паранджу, и величайшим стыдом считалось открыть лицо перед мужчиной. А теперь все ходят с открытыми лицами. Не мучай себя, ты ни в чем не виновата, ты любишь, и в этом твое оправдание.
– Ты говоришь, что я в плену условностей, но и ты не свободен от них. Тоже не пойдешь со мной открыто, тоже побоишься: «А что скажет княгиня Мария Алексеевна?»
– Ты кого имеешь ввиду?
– Обывателей.
– Вот-вот, чтоб обыватель обо мне говорил, я действительно больше всего боюсь. Ведь он мало того что со злорадством будет меня обсуждать, ликовать, радуясь «моему падению» в его понимании. Найдется, который скажет: «Все они такие!» Вот на это не имею права. Ему ничего не стоит опорочить самое звание коммуниста. Да, не хочу доставить ему такое удовольствие. Званием коммуниста дорожу. Им в голову не приходит, что мы такие же люди, а не оловянные солдатики, что мы можем любить светло и чисто. У них проще: понравилась баба, она не против, отряхнулись и пошли. А мы, коммунисты, не моги! Мы на виду, видите ли, служим примером, нам не простят! – помолчал. – С одной стороны – это хорошо. Обстоятельства заставляют нас сдерживаться, владеть своими чувствами, если можешь владеть, если это не так серьезно, как у меня. Я не видел тебя три месяца – истерзался! Не поверишь, похудел. В ум ничего не идет, такая на сердце маята, черт знает что!
Антон взял Валю за плечи, привлек к себе и жадно поцеловал в губы. «Смотри, опять стоим под фонарем!» – засмеялась Валя. Он улыбнулся, взял ее руку в карман.
– Идем отсюда! – Они шагнули из светлого, качающегося круга в темноту и растворились в ней.
Осенью Сергей почти не бывал дома. Уезжал в район на уборку хлеба, если находился в городе, приходил поздно, когда Валя спала. Потом уехал в Москву в командировку, оттуда в санаторий, в отпуск.
Давно власть в свои руки взяла зима, трудилась днем и ночью: белила, серебрила, украшала пухом и хрусталем. Ничего не жалела, чтоб выглядеть красивее весны и лета. Валя шла, задумавшись, и ничего не замечала. От последнего свидания прошло около месяца. Она много размышляла за это время о случившемся с ней несчастье. Иначе не называла свое неудержимое тяготение к Антону. Мысли были противоречивы. Ее угнетали недоговорки, какая-то ложь в отношениях с Сергеем. «Как будто ничего не случилось!» Порой ей хотелось подойти и крикнуть ему: «Да, я люблю Антона, люблю!» Зачем? Что она могла предложить потом? После этого возможен только один поступок – уйти от мужа. Если б они были вдвоем, Валя так бы и сделала. Но у них взрослые дети! Она не в силах их потерять, лишиться улыбок, звонкого счастливого смеха своих ребят, их близости, этого неотъемлемого, необходимого ей бытия. Это значило разорвать в клочки любящее материнское сердце. И оставить Антона не могла. Две, три недели без него бесконечно длинны. Она изнемогала от непреодолимого стремления к нему. А потом истощались силы, теснило грудь, не хватало воздуха, она задыхалась. Теряя разум, бросала всё и бежала к нему сломя голову. Она должна коснуться Антона, как Антей земли, чтоб набраться сил и жить дальше.
Она не могла сделать выбора между ним и детьми. Они для нее неделимы. Душа разрывалась на части, терзаясь в противоречиях. И нет для нее одного правильного решения. Не каждому это дано. И всё оставалось на своих местах. «Так тебе и надо, – казнила она себя, – сама виновата, если у тебя нет воли». Ну, хорошо, оставит Антона, – и перед ней вставала уборка квартиры, обеды, посуда, работа…
