Дня три она не шла к ним, боясь встречи с Виталиком. А на сердце маята. Она представила, как все ушли на работу, кто куда, и он лежит один на один со своим недугом, и какие грустные, темные мысли лезут ему в голову. Она позвонила. К телефону подошла Оля.
– Папа? – переспросила она. – Очень хорошо, вон сияет, как солнышко. К нему пришли из заводской библиотеки, – говорила она, понизив голос, как-то многозначительно. Валя не обратила внимания. Но он не один, у него гости, не пошла к нему.
На другой день позвонила Софья Марковна:
– Ты чего не приходишь? Приучила мужика к себе, так не бросай, когда он болен. Давай, приходи, он ждет!
Присутствующий при этом разговоре Виталик возмутился:
– Ну, мать, ты святая!
– Очень хочу, чтобы и ты был таким!
– Ну, нет, у меня такого не будет!
– Откуда в тебе этот феодализм?
– Зато к твоим поступкам я не подберу определяющего слова!
– Очень просто: добрый поступок или дружеская чуткость.
– Друг тоже должен быть верным и надежным!
– Там, где он «должен», уже кабала. Я понимаю дружбу бескорыстную, без долгов. Каждый от всего сердца старается сделать другому приятное, не из чувства долга, а из чувства любви и уважения.
Сын иронически пожал плечами. Их разговор прервала появившаяся на пороге Валя. Виталик бросил на нее угрюмый взгляд и, круто повернувшись, ушел.
– Не обращай внимания, – сказала Софья и, обняв ее за плечи, подтолкнула в комнату Антона. Около кровати сидели Оля и Олег, при ее появлении оба встали и вышли.
– Вот видишь, как неловко получается. Прихожу, они уходят от тебя.
– Большие стали, понимают, – отвечал он, улыбаясь, и, нахмурив брови, спросил: – А почему тебя приглашать надо?
– Неловко к вам лишний раз приходить, сама рвалась душой, места не находила, но стыдно твоих ребят! – Валя прикрыла ладонью его руку, лежащую на постели. Черты лица Антона разгладились, посветлели. Он взял ее кисть, поднес к губам, поцеловал запястье, где через тонкую белую кожу голубыми ниточками просвечивали вены.
– А если кто увидит? – спросила она его с влажными от волнения глазами.
– Что тут плохого? Любимой женщине руку поцеловать! – нахмурил он брови. – А я думал, обиделась. Ждал, а тебя всё нет.
– Как у тебя дела? – переменила тему Валя. Он видел, что ей тяжело, она молча сострадает ему.
– Сначала, после операции, лучше было, а сейчас слабость одолевает. Немного похожу, и уже ноги дрожат, валюсь отдохнуть. А так ничего. Почему долго не приходила? Обиделась, что ли? – повторил он свой вопрос.
– Ну что ты, разве до обид сейчас? – помолчали оба.
– И долго так у меня будет?
– Конечно, не сразу пройдет. Терпения набраться надо.
– Хоть дома сейчас, и то половина дела. Плохо мне одному в больнице было, особенно после операции, тяжело, и рядом никого близких нет, – пожаловался Антон. – Сейчас кто-нибудь, да около меня вертится, хорошо, что у меня их четверо! – помолчал, задумавшись. – Тяжелая работа хирурга. Насмотрелся я. Как ты, женщина, тянешь этот воз? Мужику и то трудно приходится!
– Привыкла, горжусь званием хирурга. По-моему, это самая важная профессия в мире. Что может быть дороже жизни, за которую борется врач?!
– Дороже жизни – честь! – ответил Антон, – Да, честь дороже жизни! А быть честным воспитывает школа. Как видишь, профессия педагога не менее важная, – глаза его лукаво поблескивали за очками, словно хотели сказать: «Не задавайся, есть люди поважнее тебя!» Валя улыбнулась. Ответ ей понравился, хотя был неожиданным.
– Хрущева сняли, читал?
– Читал, давно пора.
– Я вчера опять поспорила с Сергеем. Прочитала и говорю: «Ага! Я права была, сняли его все-таки!» А он отвечает: «Ничего ты не права. Ты всё оптом чернила. Когда он пользу приносил, поднимая целину, внедряя кукурузу, его партия поддерживала. Стал совершать ошибки, отправили на отдых. Всё правильно». Для него всё правильно.
– Он тут прав. Не спорь ты с ним. У него свои взгляды, он по-своему всё это переживает. Да еще ты докучаешь. Поверь мне, у него хватает забот.
– Знаешь, я не видела ни одного человека, кто бы пожалел о Хрущеве. Все только смеются.
Антон улыбнулся.
– Китай выразил удовлетворение по поводу снятия Хрущева. Читал?
– Читал.
– Все-таки он виноват в конфликте с Китаем?
– Трудно сказать, – уклонился Антон, – мы очень мало знаем об этом. – Помолчал. Переменил тему.
– Если что-то не так, ты не сердись на меня. Я люблю тебя, ты у меня хорошая. Чувствую себя неважнецки – в этом всё дело, – хмурил он брови. Вале было приятно и то, что он любит ее, и то, что назвал ее «хорошая».
И снова она вернулась мыслью к Сергею. «За двадцать пять лет совместной жизни он ни разу не сказал ей вот так ласково «хорошая». А разве мало она сделала ему добра? Всю жизнь самый вкусный кусочек ему, потом детям, а то, что никто не ест, она подбирала. Лучшее белье мужу, в первую очередь заботилась, чтоб он был хорошо одет, а потом дети, а на нее вечно денег не хватало. Одно единственное платье для театра, столько раз переделанное, то с шарфиком его наденет, то цветком его украсит. Сергей не замечал, всё принимал как должное».
– О чем задумалась? – спросил Антон.
