«Не закрывать, к утру всё выдует», – подумала Люда. Сон душил ее, стоял сладким мягким комом в горле, томил. Не в силах превозмочь его, уже с закрытыми глазами, на ощупь толкнула задвижку, потушила коптилку и с наслаждением легла на теплые кирпичи рядом с Таней. Она не посмотрела в печь, не хватило сил даже подумать об этом, не видела предательски танцующих синих легких огоньков над раскаленными углями.
Кухня запоздала. Василий сидел, курил с солдатами, ожидая ужин. Прошло часа полтора или два, пришел Павел с горячей кашей. В избе темно, тепло. Чиркнул зажигалкой: девчата крепко и сладко спали. Чем-то пахнуло, но до сознания тогда не дошло, что это. Едва держась на ногах от усталости, поставил котелки у порога, с нежностью посмотрел на свернувшуюся калачиком Марию, вышел. Зашел в хату рядом, втиснулся между спящими на полу ребятами и тут же уснул. Проснулся ночью, как от толчка, от какой-то тревоги! «Угаром пахнет!» – вспомнил он. Вскочил, побежал к девчатам. Синяя дымка колыхалась в лунном свете, льющемся в окна.
Девчонки спали мертвым сном. Он распахнут двери, зажег гильзу на окне, завернул в шинель, взял на руки Марию, вынес, положил на подстывшую землю, заскочил снова в хату, вынес Люду, рядом с ней положил Таню.
– Девчата, проснитесь! – теребил их за плечи испуганный Василий. – Марийка, Марийка! – Мария застонала. Какая это была страшная головная боль! Череп раскалывался! Мария ползла по свежевыпавшему снегу, стонала, не в силах встать. Ее рвало! Василий одел на нее шинель, сапоги. Девчата не шевелились. Он побежал за Семенычем.
– Семеныч, Семеныч! – кричал он, бегая от хаты к хате.
– Что случилось? – переполошились ребята.
– Девчата на смерть угорели!
– Люду удалось спасти, Таня, лежавшая на печке у стенки, была мертва.
– Никуда я тебя больше от себя не отпущу, родная моя девочка, – ласково говорил взволнованный Василий, внося Марию в проветренную хату. Положил бережно на кровать. Снял с нее шинель. Она была в мужском нижнем белье. Трогательно светились в темноте остренькие плечи. Василий зарылся лицом в ее рубашку, почувствовал упругие, нежные девичьи груди, кровь жарко прилила к сердцу. Жадное желание охватило его. Он целовал ее шею, губы, глаза, волосы. – Милая, родная, любимая моя!
Марии было тяжело: страшно болела голова, раскалывалась, тошнило, от слабости развалилось тело, ни руки, ни ноги не поднять! Она собрала всю свою волю, пытаясь оттолкнуть его дрожащими от бессилия руками.
– Только не сейчас, не сегодня! Вася, пожалуйста, – умоляла она. – Не надо, не надо! – уже кричала Мария.
– Надо! Надо, Машенька, надо!
У нее не было сил сопротивляться. Она только беспомощно заплакала, держась за голову руками, запрокинув ее.
Утром Мария посмотрела на Василия ненавидящими глазами и глухо сказала:
– Уходи и не подходи ко мне больше!
Он хотел что-то сказать, но она тихо, зло, почти шепотом перебила его:
– Уходи! Ненавижу!
– Ты жена моя, – растерянно пытался оправдаться Василий.
– Вон! Чтоб духу твоего не было! – гневно закричала Мария.
Василий побелел, молча ошарашенно смотрел на нее, потом круто повернулся, схватил шинель и злой выскочил на улицу.
«Ненавижу! Ненавижу! – повторяла Мария помертвевшими губами. – Защитник, сам изнасиловал. – Воспоминание о случившемся вызывало отвращение к Василию, к самой себе. – Просила, умоляла: только не сегодня, и так было невыносимо тяжело. А если б это случилось завтра, послезавтра? – всё в ней возмутилось. – Не хочу ни завтра, ни послезавтра! Всё! Отрезать и выбросить! Из головы и из сердца вон! Ненавижу!» Резко встала с постели, сердито прищурила глаза, начала одеваться.
Между тем Василий, опустив голову, шел по улице. «Ребенок, совсем еще ребенок! – растерянно думал он. – Со школьной скамьи и на фронт, замуж и то выходила «понарошку», – согрела теплая волна нежности к ней. – Надо было сдержаться, еще подождать, обещала сама прийти. – И тут же возмутился. – Сколько можно ждать?! И так месяц в женихах ходил». Вспомнилось, как доверчиво в походе она положила голову на его плечо и спала. Какими светлыми глазами смотрела на него! И всё пропало: нет больше доверия, нет расположения. Сам виноват. Будто бы воспользовался ее беспомощностью. На душе совсем паршиво. Перед ним встали ненавидящие глаза Марии: «Вон! Чтоб духу твоего не было!» – он самолюбив. «Нет, так кричать на него даже ей не позволит! Не подойдет, пока не попросит прощения. Жену тоже воспитывать надо, как поставишь себя с первых дней, так всю жизнь и будет. Не любит? Не надо! – а сердце защемило. – Но уважать себя заставит! Он мужик, тряпкой ее не будет никогда!» – сердился он, а на душе маята.
