Навстречу шел Павел с Людой на руках. Она обвила его за шею руками, положила голову на плечо. Большая шапка почти закрывала глаза, они чуть сверкали из-под нее, губы улыбались. «Много ли девчонке надо? – думал Василий, глядя на них. – Несут на руках, и горе вполовину, счастлива и про подругу забыла». Необычная бледность лица Людмилки выдавала: угар не прошел для нее бесследно. С руки Павла свисали маленькие ножки в сапожках. Василий по-хорошему позавидовал этой паре. «У них всё так просто и хорошо, почему у нас всё сложно и трудно?»
– Марийка дома? – как-то по-мирному спросил Павел. – Просится к ней, – указал он головой на Люду. – Наревелась, Татьяну жалко. Ты что такой хмурый? Случилось что? Как Мария?
– Мария? Ничего, здорова, – обошел их Василий. Разговаривать не хотелось. Павел понес свою ношу дальше, оглянулся озабоченно.
Батальон просыпался. Из хат выходили заспанные мятые солдаты, бежали в шапках, одних гимнастерках к реке за водой, толкались, греясь. Умывались голые по пояс в речке, кряхтя и гогоча от холодной воды, увязнув ногами в размокшей глине берега. В середине улицы дымилась кухня. Василий торопливо шагал мимо. Не хотелось ни с кем встречаться, хотелось побыть одному, разобраться во всем случившемся.
Деревенька небольшая, улочка коротенькая, не заметил, как оказался в поле. Горячее, взволнованное лицо приятно омывал прохладный влажный ветер. Он поднял голову, жадно вдыхая чистый воздух, пахнущий теплым снегом, сырой землей и прелой травой. По вымытому дождями голубому небу плыли сугробы белых как снег облаков, слежавшихся и потемневших внизу. Отражаясь, белели и плыли сугробы в голубых лужах. Солнце, сверкая, сыпалось с бездонной высоты. Необычная мягкая тишина успокаивала его.
Он никогда не видел своего отца, умершего от тифа в двадцать втором году, – родился после его смерти. Мать, преданно любившая мужа, посвятила свою жизнь сыну. Он вспомнил ее ласковые синие глаза, легкие руки. Увидел ее стройную, белой птицей летевшую по полю, когда летом они приезжали в деревню к бабушке, в отпуск.
«Догони!» – кричала она, смеясь, а сама замедляла бег, поддавалась и, неожиданно обернувшись, подхватывала его на руки. И оба смеялись светло и радостно. То видел ее ночью озабоченную, склонившуюся над ним, менявшую холодные компрессы на голове, когда он, больной, метался в жару. И от легких прикосновений ее рук отступала болезнь, сразу становилось легче. Видел ее скорбно молчавшую, когда провожала на фронт. Не плакала, только он не мог смотреть на нее, до того страдали ее глаза в немом горе. Душа растревожилась, размякла от воспоминаний. Ничего, всё перемелется, мука будет, – успокаивал он себя, возвращаясь мыслью к Марии. – Вот сейчас вернусь, а Мария уже ищет меня. И я пойду к ней навстречу, поймаю ее в объятия, прижму к груди, теплую, мягкую, трепетную. Снова горячая волна нежности к ней захлестнула его, стеснила дыхание. Он повернулся и еще торопливее зашагал обратно. Сквозь радость надежды на благополучный исход что-то еще тревожило его. Что? А-а, слабая длинная шея и безвольно опрокинутая голова Марии. Это уже было когда-то. Когда? Вспомнил! Весна. Они с матерью снова у бабушки в деревне. Крытое крылечко, и в углу под крышей маленькая корзиночка гнезда, слепленного ласточками. В гнезде видны две головки птенчиков.
– Мама, я хочу птенчика! – тянул он руку к гнезду. Запретов для него не было. Мать выносит из дома табуретку, встает на нее, тянется на пальчиках босых ног к гнезду и подает ему птенца. Он берет его тепленького, голенького в руки.
С огорода возвращается бабушка с пучком розовых хвостиков моркови и тарелкой красной крупной земляники.
– Ты что, одурела? – возмущается она, сердито глядя на мать. – Зачем ты ему птенца достала? Дай сюда! – обращается бабушка к Васе.
– Не дам! – отбегает он от нее. Бабушка ставит тарелку с земляникой на землю, берет прут в руку.
– Ах, не дашь? – и бежит за ним. Вася, убегая, спотыкается, падает на руки. Что-то хрустнуло в ладони, едва заметно, легко, но он почувствовал этот хруст. С ревом поднимается и видит белую длинную слабую шейку птенца и запрокинутую назад голову с широко открытым клювом. В нем надувается, растет клейкий пузырь.
– Что ты наделал? Раздавил птенчика! Душегуб ты этакий! Чего зенки пялишь? – кричит она на внука. – Зачем разоряете гнездо? Изверги вы, изверги! Тьфу на вас! – плюется она и сердито уходит в дом, забыв о ягодах. Они красные, блестящие, словно капельки крови, алеют посреди двора. А Вася стоит и ревет. Ему жалко умирающего птенчика и почему-то страшно. Воспоминание разбередило душу. Неприятно. Досадно на себя.
