– Напротив, я ждал этой встречи. Какие у вас красивые глаза, – сказал он, любуясь, – длинные, зеленые, с коричневыми крапинками, и кажутся сейчас сияющими золотыми лучиками. – Задумался, что-то соображая, и совсем в другом тоне, по-мальчишески озорно сказал: «Кажется, у меня сегодня свободный вечер. Как ваш больной?»
– Спасибо, поправляется, выручили вы меня тогда.
– Можно его оставить на вечер?
– Сейчас конечно. Ему пенициллин очень помог, а я об этом лекарстве и не слышала.
– После ужина зайду за вами, хорошо?
– Хорошо, как ваши пальцы?
– Всё в порядке, – посмотрел на них, – зажили!
Они никуда не пошли, просто бродили по небольшому парку в зоне оцепления, недалеко от медсанчасти, крылечко ее просвечивало между деревьями. Вечер тихий, теплый, и если б не сверкали то тут, то там солнечными зайчиками пожелтевшие ветки деревьев, нельзя было подумать, что лето кончается, что не за горами осень. Внизу, в парке, опустились прохладные тени, хотя солнце еще золотило верхушки деревьев. А небо ярко-голубое с грудами ослепительно белых пенистых облаков. Николай поднял голову и стал читать стихи:
– Чьи это стихи?
– Афанасия Афанасьевича Фета, моего земляка. Я тоже с Орловщины. Вы любите Фета?
– Я его не знаю. Очень люблю Пушкина.
– А знаете, за что я люблю Фета? Он удивительно описывает русскую природу, словно поет ее. Чайковский называл его поэтом-музыкантом. Вам этот парк нравится?
– Нравится.
– А мне нет. Чужой он, немецкий. Очень в нем всё подстрижено, посыпано, приглажено. Ненавижу всё немецкое! – замолчал, сдвинул брови. – Как хочется домой, в Россию, – вырвалось у него. Помолчав, спросил: «А это стихотворение вы, наверное, знаете:
– Мария обрадованно подхватила:
– Ну, вот, а говорите, что не знаете Фета.
– Я не знала, что это его стихотворение, – смутилась Мария.
Вернулись, когда слепая темнота окутала парк. Расставаться не хотелось. Они прошли в клуб, в холл. В нем тихо и пусто. Все находились в кинозале. Николай открыл крышку рояля, тронул неуверенно несколько клавиш, словно раздумывая, играть или не играть. Что играть? Видно, решил, и потекли светлые, чуть грустные аккорды, складываясь в легкие, счастливые миражи, вроде тех белых куполов в голубом небе, плывущих куда-то, и эта невозможность улететь вместе с ними, грустно и сладко отзывалась в сердце. Медленно звеня, стих последний звук. Мария молчала, не хотелось нарушать очарования. Потом он играл полонез Огинского, играл задумчиво. На размягченном лице, словно солнечные блики, едва заметно отражались чувства, вызванные музыкой. Мария смотрела на него, не отрывая глаз. Николай бросил косой взгляд, заметил, что она загрустила, сыграл мощно и радостно танец Брамса.
– Что за вещь была, что вы играли первой?
– «Грезы» Глинки.
Кончился киносеанс; коридор, холл наполнились шумом, людьми. Николай встал, осторожно взял Марию под локоть и проводил до крылечка медсанчасти.
– Вот и кончился наш короткий вечер, – улыбаясь, ласково сказал он и поцеловал ей ладошку.
Мария, счастливая, вошла в комнату. Первый раз было так светло и просторно на душе. Словно мир расширился и раскрылся перед ней с какой-то другой, еще не ведомой ей стороны. Легла на спину, забросила руки за голову, глубоко вздохнула. «Как хорошо! Какая красивая, великолепная может быть жизнь!» Все казались ей теперь добрыми, хорошими. Она знала: вот, пришла ее долгожданная любовь, пришло ее счастье! Снова перед глазами встал парк, прохладный ветерок, ласкающий ее горячие щеки, похрустывание песка под ногами и рядом надежный, сильный человек, душой, как и она, немножечко поэт. Мария очень любила стихи, и Николай тоже! Ее удивило это совпадение. В ушах звучал его густой голос, она всё еще чувствовала его пристальный выжидающий взгляд, от которого кружилась голова; его теплую, большую сильную ладонь, в которой тонула ее узкая маленькая рука, видела его широкую спину. Ей всё нравилось в нем.
