Спать не хотелось. Взволнованная, поднялась, подошла к окну, смотревшему на улицу. Чужое темное небо в ярких звездах. Четко высвечивала остроконечную черепичную крышу какого-то жилого дома спрятавшаяся за ним луна. В освещенных окнах изредка показывались чужие, враждебные ей люди, трусливо притихшие сейчас. «Не хочу думать о них, не хочу портить своего радостного настроения. Кончилась война, страшная, тяжелая. Впереди целая жизнь, впереди любовь. Какое счастье, что встретила его!»
С того вечера ее неудержимо влекло к Николаю. Он казался ей особенным, непохожим на других, лучшим из всех, кого знала. И самой хотелось быть какой-то другой, лучшей. Николай всегда элегантно одет, отглажен, сорочка сверкает белизной. И она стала следить за своей внешностью, что ей доставляло теперь немало хлопот. После приезда к ним командующего Мария не носила обмундирования. Осматривая строй, командующий посмотрел на нее и недовольно сказал генералу: «У вас всего несколько женщин, неужели вы не можете одеть их поприличнее?»
Тогда ей было безразлично, в чем ходить. Теперь она одевалась ярко, но со вкусом. Откуда что бралось?! Долго вертелась перед зеркалом, прикладывая, примеряя, отвергая и утверждая. Измучившись, иногда недовольная собой выходила из комнаты.
Ей нравилось, когда Николай, сняв с себя шарф, заботливо укутывал ее горло, чтоб не простыла. Или, подхватив на руки, прижав к груди, осторожно переносил через лужу, когда она могла ее обойти. Она понимала, что ему было просто приятно нести ее на руках. Как-то они попали под дождь, он снял плащ, накинул ей на голову, укутав ее, а сам промок до нитки и был счастлив от того, что сберег Марию. Ей казалось, она сама не дышала от удовольствия, когда он своим дыханием отогревал ее розовые замерзшие пальцы. Николай снисходительно потакал всем ее капризам и с улыбкой наблюдал ее радость. Он ветру не давал на нее дунуть, собой загораживал от него. Все свободные минуты он был только с ней, гордясь красавицей возлюбленной. Николай был бережно нежен с ней, как с больным, горячо любимым ребенком. Она им и была, истерзанная ужасами войны девчонка. А она была счастлива его опекой, его ласковой заботой о ней. Она отдыхала душой рядом с ним, оживала, выпрямлялась, расцветала. Николай с удивлением и восхищением наблюдал, как она хорошеет. Но при всем этом он всегда оставался независимым, и она постоянно чувствовала его власть и превосходство над собой. Он единственный смотрел на нее сверху вниз, подчинял, если это было необходимо, своей воле, и она радовалась этому подчинению. Ей было хотелось быть слабой и беззащитной рядом с ним, чувствовать его превосходство над собой. Она, как прежде, старалась быть строгой и холодной с окружающими ее мужиками, но вся, помимо своей воли, сияла внутренним светом.
«Тает наша медицина, – посмеивались ребята, – сумел майор растопить «ледяную леди». Строжится, а сверкает, как начищенный самовар». Но посмеивались доброжелательно, с уважением и завистью посматривая на Николая.
Мария не думала о будущем. Жила только настоящим. Казалось, что это навсегда, на всю жизнь с ним, но счастье оказалось коротким.
Месяца через два Мария с Николаем обедали в комсоставской столовой.
– Здорово! – приветствовал Николая его друг, Борис Скляров, в больших роговых очках, с черным кудрявым чубом, падающим на крутой белый лоб с залысинами. – К вам можно? – и, не ожидая ответа, сел. Посмотрел на стол.
– То же, что у них, – сказал официантке. Жрать хочу. Утром подняли рано, не успел перекусить, – отхватив чуть ли не половину дымящегося бифштекса, повалял его языком во рту (очень был горячий), спросил с полным ртом: «Ты когда уезжаешь?» Николай недовольно посмотрел на него.
– Не знаю, когда прикажут.
Мария вскинула глаза к Николаю. Он хмурил брови, смотрел в тарелку и катал вилкой кусочек картофеля.
– Судя по обстановке, на днях должен уехать, – продолжал Борис. Николай сердился.
– Не тот разговор ведешь. Ты что, первый день здесь работаешь?! – резко одернул его. Встал. – Пойдем? – обратился он к Марии.
Ей изредка приходили мысли, что он может уехать, но она гнала их, не хотела думать об этом. Теперь, когда этот вопрос становился реальностью, вдруг испугалась.
– Что же ты молчишь? Ты скоро уезжаешь?
– Зайдем ко мне, – он толкнул дверь рукой, пропуская ее вперед. Она повернулась к нему, обвила шею руками, заплакала.
– Не пущу, никуда не пущу! – Николай прижался щекой к ее голове.
– Успокойся, успокойся! Ты же у меня умница, давай поговорим. Садись, выслушай меня, – он достал платок, вытер ей слезы. – Уезжаю уже завтра утром, но об этом никто не должен знать. Я делаю преступление, говоря это тебе. Но поступить иначе не могу. Не знаю, что бы ты подумала, если бы уехал и не сказал. Сам узнал об этом час тому назад. За кордон не пойти не могу, это моя работа, я там прижился, сама понимаешь, другого послать нельзя.
– Возьми меня с собой. – Она, не задумываясь, пошла бы за ним куда угодно, не спрашивая, «куда», лишь бы быть рядом. Хотя бы в чужой стране. Это не страшило ее.
